- Экая ножка! - Сердж хмыкнул, Эльзос обернулся от двери моего дома.

Страж наложил немудрено заклятие на окна и дверь. Я на миг задумалась и усилием воли содрала его заклинание. Пусть лучше разграбят лихие люди, вынесут все сундуки, все мои вещи, чем Борджа признает во мне беглую герцогиню. Только бы не выйти замуж за жениха, которого мне выбрал отец. Нет уж, если за свободу придется платить, то я готова отдать эту цену. Остаётся лишь молиться на лихих людей, да на любопытных соседок. Только б им хватило жадности, гнусности и всего остального, чтоб вынести все из моего дома, чтобы обобрать его дочиста, чтобы даже монетки ни одной не осталось.

- Вставай на ноги, никто на руках тебя не потащит.

Я поднялась с земли, поправила платок, затянула потуже узел. Как я раньше не замечала, что другие девицы носят брошку? Прикалывают ею платок к волосам?

Лес прощается, гладит меня длинными лапами елей, кивает лохматыми вершинами. В груди зреет странное чувство, полное тоски и немного тревоги, я вдруг поняла, что больше сюда никогда не вернусь. Ни сегодня, ни завтра, вообще никогда, только в мыслях, да в памяти своей стану навещать лесную лачугу, в которой счастливо прожила столько дней. И расшитого половичка у меня больше не будет. Роскошь и величие Бездны никогда не сравнятся с уютом крохотного домика, где вьется печной дымок, ласкает связку грибов, пристроенную на гвоздике.

Больше ничего этого нет. Придут лихие люди, да помогут им боги, утащат все, и я опять останусь одна, ни с чем. Все из-за Борджа, не долго же ему оставаться моим управляющим. Эльтем справедливы, добры и жестоки, каждому дают по совести. Теперь я гораздо лучше понимаю свою бабушку, когда она произносила эти слова и велела творить добро там, где нужно, зло – где необходимо. А здесь я очутилась, чтоб не перепутать одно с другим.

Я оглянулась назад, приласкала взглядом переплет изогнутого оконца, за ним мелькнул мой очаг, вышитая подушка в кресле, горшочек, который я купила на рынке в обмен на медяк. Красивый, расписной, чуть сколотый сверху, потому-то мне его и отдали дёшево.

- Шевели башмаками, колдовка!

- Я-то пошевелю, как бы вам потом самим не пришлось бежать куда глаза глядят, - стражи идут позади, напирают, торопят.

- Ты поболтай еще! Угрожать вздумала! Видали таких! Ничё, на площади кроткая как олень станешь, да поздно. Косы то обе уж точно срежут.

- К бесу их. Как бы вам головы не потерять. Косы-то отрастут, а вот головы – нет. Впрочем, я добрая, ничего вам не будет.

***

Чезаро

Боги играют, завивают песок в невысокие вихри прямо по средине дороги. Каждый такой кажется новорожденным смерчем, а стоит приблизиться – сознаешь, что это всего-то юла из совсем мелких песчинок. Это почти игрушка, только вложенная не в руки ребенка, а в руки бога, который и судьбу твою может так же прихотливо завить. Песок поднимается вверх, а затем вновь облетает на землю. Совсем как человек, который достиг многого, но оказался вынужден уйти в монастырь, бросить все. Как тот, кто слетел с самых вершин и вновь превратился в пыль, истоптанную сапогами. Бывают же и такие судьбы, если разгневать богов.

Я невольно тронул амулет, свисающий с шеи, только бы мне не опрокинуть свою судьбу так. Не стать пылью под чужими сапогами, каким-то крестьянином или, того похуже, рабом. А впрочем, рабство давно извели в нашей части света, теперь все люди стали свободными, но не равными.

Те, в ком горит яркая искра магии, как были, так и остались аристократами или воинами. Дар как сокровище переходит из поколения в поколение, хранит титул и род. От мага, рождаются маги.

Нет, изредка бывает, что какой-то бастрюк, рождённый от знатного отца, хранит в себе заветную искру. Но совсем не большую. И не дай ему боги использовать ее для черного колдовства. Такого никак нельзя допускать, иначе весь наш уклад жизни может быть опрокинут. Магией владеть не могут крестьяне, они не должны пытаться ею управлять. Иначе дожди никогда не коснутся полей их вредных соседей, зато сорняки, напротив, заполонят хлебные земли. Люди злы по природе своей. Поэтому нужно крепко следить, чтоб никто не ворожил из селян, чтоб хорошо всходили посевы, чтоб дожди проливались равномерно везде и всюду. Иначе – неурожай, погибель для всех, да и казна опустеет.

Я выехал на дорогу, ведущую в сторону южной границы. Еще вчера такая поездка казалась бы мне настоящим подарком. Конь застоялся, да я и сам рад проехаться легким галопом, размяться как следует.

По обеим сторонам дороги стоят налитые колосья пшеницы, густо пахнет кашей и хлебом. Кажется, будто бы дорога стелется меж двух полных озер золота, ветерок гонит по ним невысокие волны. Только не слышно плеска, вместо него здесь шуршание, похожее на бархатный шепот. Впрочем оно так и есть, это золотые поля, зерна приносят изрядный доход нашему герцогству.

Клендик вдруг повел мордой, принюхался к обочине, скосил глаз на меня, будто бы что-то спросил. Я сильней сдавил покатые бока жеребца, вынуждая его двинуться дальше. Отказался, мотнул мордой, попытался выдернуть из руки повод, зло ударил копытом о сухую дорогу. Хорошо, что не о камень. Стоит ненароком высечь искру из подковы, как все здесь может сгореть, совсем иссохла земля и колосья на ней.

Я легко толкнул вредного жеребца шпорой. Клендик фыркнул, выразив этим звуком все, что он думает обо мне, о шпоре и о нашей поездке в целом. Должно быть, коню хочется сожрать пару колосьев, а то и не пару, вместо того, чтоб продолжить наш путь. Увы, даже горсти свежих, ароматных, пахнущих солнцем, только-только собранных зерен, нельзя дать коню. От такого кушанья он может погибнуть. Многое из того, что привлекает, отчего-то смертельно.

Впереди показалась первая полоса деревьев, такими разделены все поля, чтобы почву не выдувал ветер. Скоро и тень будет, можно сделать привал.

Я улыбнулся своим собственным мыслям, вернусь обратно в замок через день или два, сразу отправлюсь нет, не к невесте, а к своей любимой. Куплю и ей лоскут драгоценного шелка, такой же точно роскошный, как и невесте. Представляю, как эта ткань станет смотреться в лесной хижине! Как расцветёт моя дикарка, как разулыбается мне, засияет. Женщин нужно баловать мелочами, чтобы они были счастливы.

Я взвесил кошель золота на ладони, хорошо, что отец не знает точной суммы, которую я привез из последнего своего похода. Здесь и на отрез дорогой ткани, и на всякую мелочь останется, скажем, на рулон льна или ситца для простыней. Еще бусы ей куплю и всяческой снеди: копчений, меда. Может быть, мне попадутся заколдованные орешки. Открываешь такой, а внутри вместо ядрышка конфетка и безделушка. Такие вещицы часто покупают для любимых девушек.

Я улыбнулся, предвкушая, представил, как войду в ее дом, груженый подарками. И сразу помрачнел, отчетливо вспомнил всех тех, что были до нее. Теперь мне кажется, что служанка ошиблась. Не мог отец так со мной поступить, кто угодно, только не он. Чтобы годами изводить тех, кто стал мне дорог? Ну хоть чуточку дорог. Анна-Мари – особенная, к ней я испытываю гораздо более острое и в то же время тягучее, сладкое чувство. Да и отец сразу согласился со мной, признал мое право обрести женщину для любви. Очень легко согласился, даже не выставил особых условий.

Да, я должен буду заключить брак с аристократкой. Но разве это что-нибудь значит? За всю жизнь я могу увидеть ее всего несколько раз, зачать детей и уйти. Даже ночи вместе проводить не обязательно. Просто сделать что должно. И вновь сердце гулко загрохотало, стало противно от того, какой будет моя судьба. Одна женщина для любви, другая для продления рода. Но здесь ничего не поделать. Искра дара у Анны-Мари слишком слабая, от нее не родятся маги.

А судьба моя? От нее некуда не уйти. Долг выше чувства, здесь отец прав. Я должен продлить свой род, мой сын станет служить эльтем, нести это бремя, так должно и так будет. Мне придётся жениться на равной по статусу, придется зачать от нее детей. И ощутить горький вкус предательства на губах. Ведь я уйду из постели любимой к жене? Так получается? И Анна-Мари никогда не примерит подвенечного платья, как ни жаль.