Клендик резко мотнул шеей, выдернул повод из моих расслабленных рук, подловил момент! Почувствовал, что я отвлекся от него на свои мысли! Жеребец, будто бы демон, будто бы мне его подменили, встал на свечу, в воздухе, стоя только на задних ногах, развернулся на месте и резвым галопом бросился в сторону дома. Дикая скачка, слезы из глаз, полный рот пыли, всем богам разом я возношу молитву! Только бы конь не высек подковой искры из камня. Это редкость, но всяко бывает.

Поля будто б замерли, ни один колосок не склонится к земле, словно они все смотрят на меня в ужасе, молятся о том, чтобы не случилось ненароком пожара, чтобы не было голода в нашем наделе. Конь попал ногой в петлю повода, разорвал его пополам.

Я попытался встать на стременах, дотянуться хоть до чего-то, до удил или морды коня. Бесполезно! Слишком сильно он вытянул шею вперед и мы все скачем и скачем, словно у Клендика выросли крылья, будто бы он забыл что всего-навсего конь и тоже может устать.

Мелькнули и исчезли кусты, показались ворота города, рот мой залеплен дорожной пылью, песком, не представляю, как я в таком виде покажусь перед отцом. Что ему скажу? Простите, меня обманула лошадь? Позор!

- Поберегись! - кричу я из седла замешкавшимся горожанам. Женщины, дети, редкие мужчины едва успевают отскочить с дороги, вслед нам доносятся крики. На площади жеребец словно закаменел. Из ноздрей его повалил пар. Он встал на свечу, резко опустился, высекая из гранита мостовой искры, так похожие на искры моего дара.

Анну-Мари я не сразу узнал. Гордая красотка стоит, запрокинув голову к небу, а ее соломенные волосы стелются по платью будто бы те колосья пшеницы. Если присмотреться, то кажется, будто бы в этом шелке мелькает искорка дара, подобная той, что была у эльтем. Глупости, то солнце играет в ее волосах, рождая иллюзию.

- Именем всех богов! Всякое колдовство, черная магия, заговорщичество должно быть истреблено на землях эльтем! - читает палач без запинки. Девица не склонит головы, не мелькнут слезы в ее глазах, нет в них мольбы. Я перевел взгляд на отца, тот поджал губы, смотрит на меня с вызовом.

- Я забираю ее, отец.

- Ты опять ошибся в своем выборе девки, сын, - горько тянет отец и на долю секунды я засомневался. Вдруг и вправду?

Но один взгляд все решает, один лишь только взгляд на ту, которую я полюбил. Вот только даст ли мне отец увести ее с площади, отвязать от столба? Нож уже заготовлен, лежит поперек деревянной плахи.

- Режьте волосы и дело с концом. Посмотрим, какова будет ваша плата за это! - смеётся любимая. Теперь она и вправду напоминает колдунью. И я трогаю ногами бока своего жеребца.

***

Эльтем (Анна-Мари)

Площадь, множество лиц, у мужчин на лицах витает упоение властью. На меня смотрят словно на ту, что пала так низко, как только можно было. Антонио надменен и значим, он верит в то, что от него зависит моя судьба. Хмурит лоб, а на губах так и играет наглая полуухмылка. И я едва сдерживаюсь, чтобы только не засмеяться в ответ.

Чуть тянут руки верёвки, сплетенные из особой травы, да столб едва царапает спину неудобным сучком. И нет, мне не страшно ничуть. Сжечь не сожгут, а то что потом ответят за каждое свое слово, так я в этом не сомневаюсь. Главное, не злится слишком сильно и не переживать, не дать прорваться наружу моему дару. И я улыбаюсь, вот только прядка волос лезет в глаза, щекочет, мешает, а отвести ее нечем, руки связаны за столбом. Видел бы меня сейчас кто-нибудь из знакомых! Хоть кто-то из Бездны! А мой жених?

Я искренне улыбаюсь герцогу Антонио, почти смеюсь, ведь он так ничего и не понял. Не смог догадаться, кого на самом деле судит, не увидел перед собой ни герцогини, ни эльтем. Шутка определенно удалась, только подзатянулась к моему немалому сожалению. И мне ни капельки не стыдно за то, что я соблазнила его сына. Эльтем выбирает себе мужей или любовников, если захочет. Никто не вправе ее осудить. Ни в Бездне, ни тем более здесь. Разве может быть стыдно влюбиться?

Вот только жаль, что не в того. Очень жаль, если честно. Опаляющая первая любовь – разве это про меня? Я думала, не все решает сердце, ведь есть еще разум. Разве можно взять и полюбить просто так, без всяких условий? Но если нет, почему тогда так горько сегодня? Почему так сладко было вчера? И почему я так наслаждалась его объятиями, что даже боялась уснуть? Ведь с нелюбимыми так не бывает, наверное. Да только зря все это. Неправильно я полюбила.

Чезаро так и не появился, так и не вышел на площадь. Кругом говорят, будто бы молодой герцог уехал за подарками для невесты, не захотел смотреть на то, как осудят его колдунью. Неужели он смог так поступить? Может, не знал, что его отец станет судить меня? Не знал, но догадывался. Бросил меня одну, хоть и понимал на что способен его отец?

Гнев затмевает разум, стучит в висках. Гнев и странная боль, ощущение того, что мной просто воспользовались. Неужели, тот, кто был так ласков со мной, посмел меня бросить? Оставить одну, чтоб весь город сполна надо мной поглумился? Неужели ему было все равно то, как со мною поступят? Кисти сами собой сжались в кулаки, веревка словно зубы собаки, вцепилась в запястья. Я вспомнила улыбающееся, открытое лицо герцога, его искреннюю заботу, оставленный мне в подарок плащ. Или плащ – это была плата за ночь? Неужели?

Но разве так можно поступать с женщиной? Влюбить, чтоб растоптать, уничтожить? Кто я ему? Игрушка? Дар ударил о клетку внутри изо всей силы, так, что прутья будто треснули. Капля магии выскользнула, сорвалась, хлынула в руку, проступила из пальца, будто капелька крови. Обрушилась на мостовую синеватым льдом, искрящимся словно сияющие глаза молодого герцога.

Как же глубоко они ранили меня, достали до самого сердца, поцарапали его. Не могла же вправду влюбиться? Или могла? Вдруг это так и случается – внезапно, без всякого предупреждения? Я вдохнула, воздух будто обжег что-то внутри. Стало так горько. Неужели полюбила? Да ещё кого? Того, кто меня предал? Оставил одну на казнь?

Соседки, досужие кумушки перешептываются, отводят глаза, лишь некоторые из них смотрят сурово, большинство только жалеют. За спиной целый рой голосов, до меня доносятся отдельные фразы. Кто-то говорит, что я невиновна, что молодому герцогу нельзя было отказать. Кто, мол я – простая девчонка, а он? Сам молодой герцог! Разве посмеешь сказать «нет»? А даже если и скажешь, что толку? Он – сильный мужчина, охочий до ласки, тут и не вырвешься, да и обольстить мог. И ведь знал, подлец, на что способен отец. Знал и все равно сладострастничал с девушкой, испортил судьбу. Женщины вздыхают, охают и жалеют. Они говорят так, чтобы мне было слышно, не боятся осуждения стражей, не боятся, что на них донесут Антонио. И от этого беззлобного шёпота, от их сочувственных, мягких взглядов по душе растекается тепло, становится стыдно,

щ

еки заливает румянец. Разве кто-то может жалеть меня? Разве можно думать, будто бы мной овладели силой? Что я могла уступить против воли?

Где-то грохнули копыта лошади, мне почудилось, будто бы это скачет Чезаро. Глупость, не станет он меня спасать. Если бы его хоть чуточку волновала моя судьба, он бы не уехал из города. Но по пустым улицам определенно скачет лошадь. Только бы это не мой жених пробрался сюда! Глупая мысль, неразумная, но чем сильней ухмыляется Антонио, тем страшнее становится мне. Отец Чезаро коварен, я не могу представить, на что он способен.

И я запрокидываю голову к небу, чтобы только успокоиться, заглушить эти досужие голоса, не слышать их. Мне стыдно дышать, людская жалость хуже любого яда, она подтачивает броню души, делает меня саму слабой. Этого нельзя допустить. Придет время, каждой женщине, что стояла за моей спиной, воздастся сполна, лишь бы только они никогда больше не смели жалеть меня. Раздам казну замка, каждая получит свою пригоршню золота, чтобы каждое доброе ее слово стоило полновесной монеты.