И мы взошли на золотой Сатурн. Он спал в моем мизинце до сих пор и обнимал теперь, как краб, семь остальных планет и сфер и, миновав подушечки узор, с самим собой он слился, как костер. Как мух в щели́, я бился в шкуре цикады. Я видел скрипача, выросшего, как свеча, качнувшегося надо мной огненной головой, — его четыре плеча подпирали скрипку, и он ходил, как живой водоворот на четыре стороны света передо мной, — чтоб мог я созерцать то, что могло открыться, тем грубым духом, полным нефти и буксиров, каналов Амстердама, Петербурга, всех в серебре почти животных случек, когда рука, как лампа, серебрится и повисает жест ее, как птица, над нефтью, и каналом, и мостом, срывается и вдаль летит, покинув, как перстень… грубым духом, что так плакал, Патрокла хороня, огня считая волны. Тем духом, что повис из снежных окон, как ангел жестяной над ртутной водкой, над рыжей головой, как нимб иль кокон, кружась в снегу, как шаткий дирижабль, и позже, над коленями серебряными… …Мне словно диски вырвали из жабр. Ахилл, перевернувшись, как форель, пошел к Земле. Но тот, кто оставался здесь, рядом с бабочкой, дыханьем прикасался к Звезде, откуда новый дух дышал. И, как с разгона выскочит на мель моторка, задирая нос, кренясь, и бьет ее волна – возник Вергилий. Он был в волне Земли, но протянулся меж урной и звездой – гирляндой лилий. 2 Ее несли четыре льва крылатых и ласточка [41]. Она была, как дирижабль в насечках, завернута и выкупана в солнце. Они несли ее в сплошном сейчас. В сплошном везде – есть яблоко такое. Внутри него рука становится золотой. Разбегаясь, оно сжимает тебя до точки, откуда ангел говорит с тобой, внедряя в ухо звездочки и колечки. И ты расширяешься в кокон, вибрирующей струной. Она лежала, словно карта мира, из золота рожденная Кибела, распространяя волны наготы, в равноапостольные заключая силуэты и жизнь, и изумрудно-женственную Еву. И я, Ахилл, в лесах ловивший львов, богиней вскормленный и углядевший в небе, как в карте свернутой, тот мыс, где я родился, куда уйду, присутствовавший на массовых расстрелах никогда не со стороны залпа; нищенствующий и подающий, я созерцал ее достойно, словно собственную душу в миг мужественной смерти. Я узнал ее лицо – она меня не выше. Но и не ниже – мать не ниже сына, но в зеркале растает, как кристалл. Не ты ль, Ахилл, идешь аллеей кипарисов, от тела уходя, что держит в левой зеркало, а в правой – шприц? таблетки? пистолет? Душа блестит, как выпавшая линза, — какой вместит, тот и захватишь свет. Она была разнесена по карте. Она меня дразнила наготой. Она была, как лев, но переброшенный в изображенье лебедя. Она была расколота по кнопкам, в ней голубь трепетал и Дух пребыл Святой. 3 Небо звезд мы разнесли, как пчелы, узором на подушечках тактильных — вот золотая пролетит в метро, вот в супермаркете. Так тысяча слепцов слона, облитого из шланга, разносят по Москве нательно и испаряют с пальцев. Кто их сложит? Я атлас звездный разношу на пальцах, на колбочках глазных, как бабочкину пыль, его развозят спины львов и лошадь, и в череп врос, как свет в метро, ковыль. Но небо – целокупно, хоть и разбрелось по человекам. Оно и сложится, и побежит как купол и небо мысли – по плечам, по векам, соединяясь в ласточкины швы, раскрошенные в райское блаженство. Его б – собрать, не мучаясь, сейчас, каких бы птиц мы на ладонь сманили! Уж те, с которыми вчера играл трамвай, сегодня не поют, и небо, как медуза, все тычется в глаза и обжигает их. Я спарываю с пальцев деньги и чужие двери. Я оставляю им лишь неба осязанье. Как пчелы, мы летим вокруг Москвы-Кибелы, Земли-Кибелы и в одно касанье передаем друг другу жар потери. Здесь, на Сатурне, вырыт холм воздушный, он отражается внизу, как черепаха. Кто прикоснется пальцем, тот узнает, какая неба часть сегодня плачет здесь, рождая из груди весь небосвод от страха. Я, Ахиллес, я вижу световую нить, что тянут мириады ангелов из глаз, чтоб Крест и женское лицо соединить, сквозь лопасть Татлина оно глядит на Крест, на всех из нас, и небу плыть в ее глазах, и небу плыть. Небо звезд
1 Они горели неподвижно, словно все, кого любил хоть раз, стояли здесь, как порт в иллюминаторах. В голубизне они стояли, заключив тебя в глаза, как прежде ты их заключал, ты, мальчик из стекла. И собранный внутри тебя корабль с живыми плавниками и парусом морозным, колким, развернутый по сфере изнутри, разреженностью вынутый, как створка, – загустел и плыл вовне средь звезд, как рой из игл. Он внешний был теперь скелет Тристану, и как колодцем из лучей тот им оброс вокруг, Изольдой в этом коконе рождаясь, Изольдой-розой, что росла из игл, их проходя, как свет чулок, без крови. И в этих схватках из родильных игл он плавал в звездах, блаженный он, Тристан, блаженный. Ты выпил зелье то, что начинает мир и завершает. Он был, как воздух богов, передающих все дыханье в поцелуе. И мы вступили в Рай, войдя за ним, что разнесен был на звезду за городом светлее жгущегося из плюща плеча — и Грецию ветвистую над воротом крылатого, как пение, плаща. — И Грецию, которой был Ахилл, что море все ощупал в синеве, оставив в нем ладони растопыренные, большие, малые, которыми искал к ней входа сквозь стекло, свой полуостров грея. Он разнесен был на осенний глаз Фетиды и рот аквамариновый, на Диониса, фарфор и ласточку – по разным стенкам зала, но разнесенности ему недоставало, и он сгустился в конус кипариса. вернутьсяЕе несли четыре льва… – Богиня Сатурна Кибела, Афродита, Вечная Женственность. |
