Марс 1 Велосипедным насосом, выдавливающим свой объем из себя, от Солнца летит Ахилл, сопровождаемый народом ахиллов, вытесненных из пространства: от Солнца до Ахилла – лишь Ахилл. Я их чеканил, множил и плодил. Любой твой вытесненный жест сохранен, когда ты вытесняешь воду Леты, наполнившей вторым потопом мир. Звук, вытеснивший воду Леты, – ты. Колючей проволокой виснет с неба падение Икара в звездах жестов. Нет кроме человека ничего. Он множится, словно разбитый градусник, засеивая ртутью хор блаженства, чтоб слиться воедино. Ветерок приносит запах человека, даже если там, в роще, бог. Летучий Сведенборг, парик завивший в мозга патронташ, вложил в ребро Творца – Адама карандаш. Я оглянулся, как на жизнь свою, на сердце мира, средоточье света, где взгляд ловил мужской и женский лик. К нему сходились все дороги света — по форме сердца свернут был родник. Оно вдыхало мир и выдыхало мир, как средоточье внутреннего человека. И я размазался, как фосфор светлячка, вдоль всех планет, их заменив собой — ритмично-нежной глиной световой. Я дальше в космос уходил, как выворачивается чулок. но в основании не бублик – силуэт. Он уменьшался и внедрялся, словно рог, что целит острием за хор планет: был бабочкой Единорог согрет. 2 Я вывернулся в полость без конца, как человек-тоннель, уткнувшись осминожьим щупом туда, где стал опять Ахиллом силы, войдя в песок обводами лица, на марсианской отмели став шлюпом. Воздушные я угадал могилы над флотом, бившимся у мыса с буквой А — приводит их Арес, как связку дирижаблей, чтоб перелить убитого, как в термос, и принимает форму тела высота. Я видел лица, прекрасные, похожие на трагические маски, забывшие о правде, но обросшие, как перламутром, радужным кустом эмоций, и воздуха нарывы – тела мышцы, что, вытеснены внутренней Лаурой [30], свиваются в Мальштрем клубков и крови. О, как любил я голубой залив без крови! И парус по нему, как бабочка на мраморе под солнцем! Я видел бой из тысяч точек зренья: солдата – раны изнутри и раны изнутри – себя, и хор планет над мачтой теплой и щелистой. Себя – смотрящего на битву раны изнутри, зашитым в мясо бриллиантом махараджи. Я видел сам себя из кровяных телец, из стебля ландыша, что цвел на берегу. И стрекозы Кумран глаз выдувал над боем воспаленной гландой. Глаз краба видит глаз. И человек с галеры человека с галеры. Битва топчется на месте на точечных восьми ногах, смещаясь вправо, влево целиком. И зрение мое, как разветвленье рек, мелеющих от взятого горстьми. И трещина, бесшумно, словно ужас, бежит, надламывая воздух с парусами, лицами и веслами — землетрясенья пропастью по площади, надламывая воздуха стекло, и битвы плоть раскалывается, и, пронизанная осами, уходит вверх и вниз, а между – черный ветер. 3 Я иду по саду с вросшими в небо белыми парусами. Остовы кораблей, превращенные в усадебные конюшни, пускают корни и выпрастывают ветви в ветер. Никого на липовой аллее, никого под солнечными часами — ныряльщик и его отраженье съели друг друга. Листья шуршат под ногой, загнутые удержать небо в ладони, как раковина шум моря. Павлиноглазка светится четырьмя глазами, дрожит, как печать во влажном глазу. Раскрытая пора воздуха поднимает к нему на лифте статую Афродиты. Воздух колок рисунком матросов, падающих, кричащих, танцующих, тонких, как ленточка, топких, как зренье. Листья летят, как души сухие чашек, матросы играют с листьями в озаренье. Хрустнет лист в тишине – и Ганг на ступню мелеет. Террасы, пруды, заросшие ряской, пионерский лагерь в бурьяне – фундамент для будущих башен Стерна. Церковь Троицы – органика без Гауди. Листья хранят, как сжатый снег, отпечатки зренья — то, что в пригоршню раковины уложилось, что разжалось в груди. Ни души – туман над шлагбаумом, словно с размаху ломом по гипсу. Тихо яблоки падают – все, что осталось здесь от гнедого, конюшен, колонн, галерей, от всего остального. Где-то муха жужжит, зажатая воздухом в клипсу. Все – внутри мышцы Марса, прозрачного и безмерного. Нет у силы границ, океан – аквариум без ребра. Вдоль дорожки в листьях, к океану смещаясь, Бунин Иван танцует аллеей. В воздухе медь оркестра, развевается вальс из беседки. Во фраке, с бородкой, задевая манжетой воздушные шахматы, клетки. Бунин Иван в петлях вальса в снегу тает вместе с аллеей. Распускается воздуха мулине. Человек, превращенный в вальс, превращает петли в звенья выдохов, в дирижабли, скорлупы, кочующие во сне к ангельской гранд-опера. Пахнет платок во сне. Бунин Иван танцует вальс в собственной глубине. Юпитер
1 вернуться…внутренней Лаурой… – См. сонеты Петрарки, здесь – вечная возлюбленная. |
