Солнце 1 В черном кубе без ребер ходят, словно часы, эти живые звезды. Держатся за руки, переговариваются, некоторых я уже видел в детстве, но думал, что это дети, что это весла торчат из неба над огородом на склоне, и гребок завивался во льва в короне. Мы летели вдоль черного ствола, я оглянулся — внизу под нами сияла Земля, как синий зрачок. Я увидел, как в нем отразился Ахилл и бабочка у вытянутого мизинца, как в зеркальце обратного вида зажигалки щелчок. Я становился другим – что-то случилось со сборкой. Так вместо паспорта на груди находишь иллюминатор. Или сидишь в Барселоне, пьешь брудершафт с Колумбом и не помнишь по имени ни одной точки прибоя, но знаешь, что благодать их связала в свитер. У зеркала и объектива кто-то всегда умирает: не может быть двух равных улиток – удвоение вынимает одну из другой, черпая, как ведром, слайд за слайдом с глади колодца, разнося ее по иным точкам, пока спираль – улитки? волос? – обессилев, не разовьется. Я пролетал внутри подброшенных Вавилонских баранок — начаток, моллюск, сгусток слизи и мысли – внутри собственного скелета, разошедшегося по швам во все стороны света. Это и была та смерть, когда в зеркало заводи заныривает подранок, распределяясь по зазеркальным бильярдным шарам воды. — Когда пуля, зависнув между охотником и фазаном, втягивает в себя ружье, охотника и пейзаж, как улитка рулетки свой же язык, или – стакан с нарзаном загоняет в любой пузырек звезду, карусель, гараж и тебя самого, разбросанного по тысячам колбочек пустоты океаном. В эту секунду Смерти не я позвал Афродиту, а ты. Ахилл без имени был змеей, обнимая богиню. Только это и есть объятье по всей длине — образуя тоннель внутри и свитый цилиндр вовне, и спираль, и скважина осязают яблоко красоты как живую глину. 2 Сквозь этот лабиринт внутри змеи пройдя, мы вышли в музыку, сломивши некий лед. Мы были в центре мира, если тот, разбросанный по капелькам дождя, сложить в гармонию и колесу дать ход. Играл с ребенком лев. В бок дирижабля стучался лавр. Мы были в центре Солнца, и бабочка, как солнечная капля, застыла в нем, горя огнем, совпав, мигая, с розой и крестом. Здесь Аполлон царит и Вечный Вакх. К нам близко тот подошел, кто созидал Светило, как и все, кто были здесь. Он походил на винограда кисть [24], когда она разбросано парит и собирается то в Филоктета, то в прибой Итаки, и в каждой ягоде цел Ад и Рай. И тот, кто запустил их, как часы развинченные — он, распадаясь, был внутри пустот: внутри и вне, словно военный флот во время битвы – трюмом, дымом, парусом. Он все уравновесил и стоял внутри всех солнечных дорог. И над ручьем был Бах среди детей и ангелов и Смерти, с лицом, возвышенным верховною звездой, и исчезающей, когда его касалась. Я видел автора «Зангези» [25]и того, кто вырастил над головой не волосы, а Гамлета [26]; в щель заглянувшего кириллицы фуганка и стружкой завиваясь, словно кровью, танцующего в Царском среди парка [27]. Тут будет тот, кто целовал морскую, звезду – учитель, нас расколдовавший [28], и тот, в холмы, словно в верблюда легший, в зрачка ушко́ поющий луч поймавший [29]. 3 И тек Гомер ручьем с тенистым берегом, глубок и мелок, и сказал, что внутрь глазного обвода, как в прозрачный шар пятеркою, уперся человек – миров и дней основа; что между раной и звездой – длина меча в руке. Он был обкатан солнцем вдоль во всю длину, как колесом дорога к Дельфам. Он тек внутри и улыбался эльфам, двумя дельфинами в прыжке росли глаза, чулками вывернуты внутрь от внутреннего бега. Мне бабочка сказала: ты забыл. Но я уже запел с травою Аве, не называя имени Того, Кто создал эти небеса и травы и право дал не называть Его. Она порхала между двух зеркал. И я увидел то кафе над морем с ангелом и яхтой, что столько раз пытался выколотить, словно трубку, на бумагу, но каждый раз каспийским эмбрионом оно сворачивалось и теряло влагу. И я упал в ручей. И он меня обтек. И бабочка мне села на висок. Я удлинялся жестом, словно водоросль; перебирая струи райские воды, как волосы, я рыл внутри ее все новые ходы. Я вырыл букву G и букву О, себя перебирая, словно ворох жидкого белья. Я внутрь воды вошел сознаньем Солнца, усилившем мне руки, как поля, и где тоннель входил в тоннель, там был язык, шершавый, звонкий, словно край ракушки, общепленный и красный, как стекло, с него текло, звезда сострагивала стружки, пока не вытянулась водоросль в собор, что вырос мной, как кипарис из зева пушки. вернутьсяОн походил на винограда кисть… – Софокл. вернуться…автора «Зангези»… – Велимир Хлебников. вернуться…того, кто вырастил над головой… – Шекспир. вернуться…тут будет тот, кто целовал морскую… – А. П- -в. вернуться…и тот, в холмы, словно в верблюда, легший… – Осип Мандельштам. |
