3 Они прошли, не замутив вина, неся и плач, и песню как байдарку на плечах, и с небом тяжким, отраженным заодно на дне, – и никому не впору ее длина и облака в глазах. Один [17], как растворенное окно, все уходил собой в ночное небо, мучительно, как гусеница, переползающая через мушку. Его все меньше оставалось слева — все больше за окном. Он пел и плакал. Прокалывая небо собственной разъятостью, как еж, он вис на нем, как калька и чертеж неведомого ангела, что проглотил свеченья паучка, и спичечных два световых пучка летят, как дева меж туманностей, пружиня, как бедро коня, искря осколками кремня. И я, Ахилл, иду ему вослед туда, где дева в синем [18]– золотой льет свет из чаши в чашу и из глаз в глаза. В потоке вижу я – все небеса, добро и зло, и автора «По ту…» [19]в венецианском бисерном поту. Вливаясь в нижнюю, становится прозрачным поток из бытия и музыки, и лиц. Так мысль о гире весит меньше, чем оса, продвинутая галереей линз и размещенная по точкам во Вселенной. Вновь Агамемнон в ванне пенной мертв. Вновь собранная в свет ему в глаза – летит и падает оса. Мы диво обошли с благоговеньем. Над горизонтом с башней вдалеке я оттолкнулся, взятый притяженьем другой звезды, ввинтясь в нарез пути. И бабочка летела впереди. Венера
1 Она настала раньше, чем настала. Я встречал такое несколько раз, но думал, что ошибался — однажды, когда женский голос по телефону (голос матери) сказал, что убили человека. Человек был свят, и я догадался зажечь свечу. Тогда – так вот настала смерть. Или жизнь. Здесь что-то замкнулось во времени, перевилось, рассоединилось, как клеммы. Сияющая круговерть, встроенная в событие, его сносила в море, как морской велосипед, только бесшумно лилась золотая вода вдоль лопасти и вдоль имени. Точно так же было и с Габриэль. С некоторых душ и жизней ангелы свершенья сматываются, как локон с бигуди или по спирали магнитное поле из места паденья метеорита, которого не найти. Их чувствуешь раньше, чем могут произойти. Так, влетая в автомобиле в бетонную стенку на повороте, уже знаешь, что будешь жить, так, качнувшись к губам, уже знаешь, что время остановится, как вода, схваченная параллелепипедом аквариума, и всегда там будет золото рыбок и немота. Она настала раньше, чем настала, звезда Венера. И я спросил себя (не тогда, позже), глядя в бабочку, как в трельяж: – А сам ты когда настал? Фетида – твое начало? (Входя в нее и в себя корнями дерева, протыкающего этаж). Сейчас ли я настал, иль прежде, чем настал, я был уже, и я настал вне времени? Где точка та, где я настал уже со всем, что есть, и почему она раскидана с другими точками меня по этажам творения? И кто, их грифелем соединив, в пространстве выразил Ахилла, изъяв меня из ниши Ничего для всех мерцающей и сложной голограммой, из каждой точки ангелом поющим прицеленной, как лоб в кусте колючек? 2 Он на острове к нам подошел, певец Диотимы [20]. Двоясь, наезжая сам на себя, как шляпа на лоб, он был полой раковиной, розовой и необратимой, поющей в ветре на ветке тутовника, но поворот переливал ее в человека с раковиной в руке, что вливался в раковину на ветке. Так меняют освещение в дискотеке, переменяя пробки. В нем гудел целый пчелиный рой, он сказал: «Я был счастлив там, в башне. Скелет мой стал арматурой, взращивающей один и тот же цветок – точечную богиню. Потом все свернулось в почку, выкупанную в жидком азоте. Теперь мой черед раствориться с достигнутой в точке богиней в своей океанской крови». Я поклонился ему. Бабочка порхала, как узел, завязанный на водовороте. На поляне я встретил Колумба, как парус во тьму, недоступный уму, Александра, как выстрел из духового слона в Гималаи, Геракла, выныривающего из водоворота льва, и снова Фридриха [21], и он был теперь обитаем. Я встретил всех тех, кто шел внутри воздушного рва, загнанного атмосферой в баллон, развернутый вдоль маршрута. Так аквалангист, став пузырем, буравит глубь океана, жуть атмосфер пробивает ему муравьиный ход, как пузырек внутри игольчатого стакана, положенного на бок, пробивает бетонный дот, перерастая себя, как радиус мыльницы для урана, выстреливающий в небоскреб за пустыней и видимый со звезды. По поляне ходила рысь внутри своего вертикального глаза, как топ-модель на фоне черных качелей, уменьшаясь на дне, словно росла их ваза от встречного света, и роза сияла сразу из всех расщелин. 3 Она настала раньше [22], чем настала, я помню раковины веерную створку — навстречу жемчугу она собой врастала в ту нишу воздуха, что все же не способна была ее принять вовнутрь кристалла воздушного сознанья. Легкий бриз нес деву по лазури к берегам. Внутри нее сгущались семь миров, и отраженье, словно мальчик на качелях, перевернулось лбом высоким вниз. Мой мозг, принявший образ внутрь, отпрянул, как дирижабль от золотого гелия, и выступил, вибрируя, как свет, из черепа, схвативши образ гения [23], что столько лет меня хранил и песней и числом. И в нем он успокоился, как зренье, ветвящееся в родословной, начиная с Ноя, в рогах оленя. Бабочка со мной вошла в метаморфозу, горяча. И линза взрезала состав мгновенья. Растянута, как субмарина красная зажимами, над плотью океана встала линза (так мне казалось) и, как схема света из школьного учебника, капризно из одного два вынесла предмета. Связав единым центром два водоворота, она тянула бабочку и Афродиту, перевернувшись, влиться в точку схода, в самих себя, – и сквозь затылок выбил третий глаз во лбу моем Единорог, как взрыв – алмаз. И я увидел девочку в цветах, и в ней – себя. Виденье расчленилось на все, что мир узнал о красоте. Но я вобрал лишь то, что мне открылось. И мы взлетели к огненной Звезде. вернутьсяОдин, как растворенное окно… – Лермонтов. вернуться…дева в синем… – Персонаж, изображённый на карте «Умеренность» в старейшей из известных колод Таро. вернуться…автора «По ту…» – Фридрих Ницше и его книга «По ту сторону добра и зла». вернутьсяОна настала раньше… – Афродита, богиня планеты Венера. |
