3 1/365 – удар солнечного сердца, 1/2813,3 – лунного. Их отношение – ритм мира, волна челнока, вяжущего и ткущего приливы в морях, дворцы в пустыне и облака, убывание глаз, возможность женских пустот для нарастания мужчины, возможность танца и в нем повторенье дельты реки бедром. Золото рыб поднимается в зрачке вместе с водой пучины. Я ловлю ритм, ритм строки ракушечным ртом, через глаза идущим собственным полым ребром, с в нем вытянувшейся Евой трубки выдоха и вздоха. И жабра лунная попеременно дышит. А Он идет, от взгляда Вероники огражден платком, и Он идет, от взгляда Руфи – облаком слезы, и золотые мухи вновь растаскивают тело на булавки, идет как дождь, и длится как река, разносится, как звук в огне виолончели. Разъят и собран, как в колючки снег, Он пуст, как ветер или в нем рога, и Он вибрирует по всей Вселенной, Бог, и задыхается, как флот издалека, и падает в лицо, как человек. Я, Симпл, больше становлюсь конем-луной, я иду по пляжу с фляжкой на бедре. Я, Симпл, больше человек-луна, когда умираю от выстрела в голову, и разлетается все, кроме ничьей улыбки — крепче алмаза она, всасывающая жизнь обратно, как вытяжной вентилятор облако дыма, собирающий его на кончиках спиц в зародыш-валторну. Я пульсирую сам в себе, как бедро любви на фоне мокрого нимба, перебрасывая на белые щеки удары drum’а. Я разрастаюсь во льве-занавесе в вертикальный зрак, и лев разваливается, как мишень на побережье 71-го, пчелы вылетают из него, пчелы белого цвета. Черного цвета. Самсоновы лунные пчелы над пальмой. Язык, от укусов распухший, обволакивает мозг надувной лодкой. Меркурий
1 Я к детям в круг цветов вошел [58], и птицы, колокольчик в ветвях, учащенный пульс. Прыжками разбрасывали в световое эхо, в окна фигуры самих же себя по лужайке, как отскочивший мяч. Перевитые смехом и цветами множились игроки. Бриз развевал фонтан и шевелил страницы. Сохли губы мои кверху дном, — я вскрикнул, отразясь, как выпавший из лодки, и, падая, я видел берег многолицый, в архангеле, идущий колесом. Я стою один, сам в себе, как стадо овец, сходящее с неба, напротив бетон стены. Кто-то ушел отсюда, ушел и увел отраженных детей. Я строю дворец, заплывая обратной гондолой в себя самого, полного синевы, колокольчиков, перепархиваний, смеха среди ветвей, в которых играют львы. Я Симплициссимус и вздернут по лучу, рука моя как краб в петле стрижа, и речь хрипит, словно проколотый баян на свалке, охватывая разъезжающимся объемом поверхность той Звезды [59], где свет струит Гермес. И усик виноградный, намагниченный, разматывается от катушки плеч до теплого бетона с лиловой бабочкой. Один, другой – я осьминог, схватил спиной волшебную шкатулку, нащупывать до смерти музыку и речь. Лев подошел ко мне средь белых статуй, над ним струился стриж и распадался поездом и вантами моста. Мне лев сказал: «Попробуй, вспомни!» И я в девичье тело превращался, в бедро перетекая, внутри распятерившись дельтой. …Я перешел в нее по пальцам, как бамбуковый монах, голубьей дозаправкой влет – в бомбардировщик. Своими изнутри, я новые нащупал губы, сквозь твой язык я видел ночь с автобусом и золотым окном — сквозь серебристый виноград и кобры мускул в нем. 2 Ко мне подошел опутавший мозг волосами [60], неся себя над собой в воздушном фиакре. Слюной стеклянной сам с себя стекая, он вырыл в плач воздушные тоннели, наполнив их своими голосами. И я вошел в его рыданье, как по Сене трамвайчик – в круг моста и отраженья, и наши волосы смешались в темном бризе. «Скажи мне имя той, что я утратил. Оно зарыто у тебя под левою лопаткой, — он отвечал. – Где ангел твой, фонтан, парит, разбрасывая мышцы и любовь, твердея сжатым плодом кипариса, там вырой яму, бровь похорони — оно взойдет шиповником-Изольдой». Там встретил я себя как ту, что пела [61]тела подруг, в них зыбля звука тело, воспевшую источник так, что и теперь меня ощупывает он клешней хрустальной, глаза мне прокусив до синей глины. Мне крикнул стриж: «Серпом мы скосим имя, огляди холмы», – и так метнулся вбок, что долго грел меня прозрачный воздух, как танца вылепленная из ритма ног и бедер ваза, вставшая в груди. Я в комнату вошел, где стол повис. — Двенадцать эллипсов яйцеобразных [62], как флот далекий в ветре – над столом. А за окном – лиловые холмы с далеким человечком, в чей зрачок был вложен я, стоящий среди тьмы, глядящий в очи темные Христа. «Один из вас предаст меня». Минута росла, как чаша. За окном холмы нащупали меня, как пулю в голове верблюда. вернутьсяЯ к детям в круг цветов вошел… – Дети среди цветов часто изображаются на карте Таро «Солнце». вернуться…поверхность той Звезды… – Звезда – Меркурий. вернуться…Ко мне подошел опутавший мозг волосами… – Гийом Аполлинер. вернуться…двенадцать эллипсов яйцеобразных… – Двенадцать апостолов на Тайной вечере. |
