3 Небо в рубцах и окалине – верная синька глазная! Как ветром флот, наклонены двенадцать парусов эллипсовидных. Лазурь бессмертная, кузнечик птицевидный, все прыгаешь по глазу, застишь взор, чтоб ничего, кроме блаженной тверди. А жест Его повис, накатан на асфальт. Среди холмов он расширяющийся к морю стапель, куда Ты шлешь свой флот сухих яиц, кренящихся со скрипом на полнеба и в небе отзывающихся стоном. И свет вплывает стапелем в конюшню [63], я в коробе играю в оловянного солдатика. Луч, вылетев из глаза черепахи, обгоняет Солнце, а ласты неба, словно в звездах Аттика, не движась, тащат хвост сквозь сотворенье мира. Мне б неба лепесток один на губы, один наперсток только б на язык, чтоб свет сходил мне в грудь, словно июль в конюшню, либо полз черепахой неподвижной, полной сватовства времен прохладных, свитых в грушу света. Мне б только неба хуже воровства! где кружится предательства комета, где я взахлеб танцую гроздьями с собой, кружась и цепенея в мышьяке лазури, и где сирень растет из горла, как из гроба. Аквариума Ве́черя без стен – ультрамарин, сиена, линкор прозрачный в черепе Адама! То в небе ты, то снова под землей — ныряешь, как иллюминатор в бурю, — в нем яблоко разбито о лицо. И я стою, Христе, согревший в черепе змею, как официанты, в степь расходятся галактики. Я темное смещенье пью из чаши виноградной, и выстрел взгляда моего летит к Тебе синевшей птицей и опускается платком на небо, как на воду. Венера
1 Я ту, которую утратил, искал – взгляд упирался в барельефы летящих птиц, коня, орла и волка [64]. И воздух был, как ряд прозрачных стекол с наклеенными выпуклостями, – так апсида с той стороны раскрывшись в холм алтарный в себе несет свечу – миг равновесья. И сбалансирован парящий созерцатель и базилика, вывернувшаяся изнутри, как эмбрион, разросшись в ветвь созвездий. И я парил, уравновешивая их, ища утраченную в колких точках растра, средь бабочек, что крылья, словно сколки сферы, доращивали до шаров, как в плеск проросший лещ, и, как атлет, играли гирями пространства. «Я тут», – она сказала, и когда я оглянулся, зачерпнув без меры паденье башни и полынь дороги и ей пустые протянул ладони взгляда — другая ноги тронула звезда [65]. «Откликнись, где ты? Ты меняешь звук. Ты вся раствор, раздел, прострелы клена — то ласточка, то вспышка меж ресниц. Вы на Земле, чтоб речь и взгляда глина достигли и коснулись ваших лиц, рождаете наклон-веретено, речь отслоив и вжавшись барельефом во встречный барельеф – язык другого. Не третье ль тело вами рождено — гермафродит под безымянным небом? Гомункул-Янус пляшет между – бакеном, где вы срослись, – а не Другой». …Сквозь радуги круги я шел средь райских птиц и пенья дев крылатых. Кружилась в роще рысь пятнистым факелом, и испарялись ореады в ртуть реки. 2 «Подмани и не тронь, подмани и отринь, и исполни», — так я, Симпл, шептал, впервые ее созерцая [66]. Так лежит парабеллум на дне, и если вырвать из волн и к глазам над ручьем поднести, то яма живая не спешит затянуться – столь совершенна утрата. На Афродиту я так же глядел, и, когда отвернулся, полые ниши в зрачках не спешили закрыться, но, словно след кабана, наполнились тихо водой. Она же из зрения вырвана, в тиши над ручьем звездой и телами рыб и судов испарялась. Я развернул глаза́, созерцая их опустевшие ниши, словно Эдип, их наполнил вином расплавленных пальцев, — себя я узнал в безрукой фигуре дельфиньей [67]. Оплакав себя, я вместе с богини руками себя самого на воздушных носилках отнес к винноокому морю. Музыка стояла, как раскромсанный ножницами занавес, как дождь с вплетенной Констанцией [68]не дальше паперти, и ты летела над дрогами, словно конвой «фантомов», тебя столько там было, сколько моли зубов на скатерти — безрукая Дева, пружинящая колдером на Волхонке. А он лежит под крышкой, мокрой от дождя, и рысь кружит, и роза воздуха над крышкой. Маэстро, он выходит париком на синий океан Канаров, где каждый завиток – волна и вложенная в серебро богиня. И гонит саркофаги к берегу велосипедный бриз. Маэстро, он гудит не в клавесин, в ракушку, и кисть завинчена в спиральную игрушку, он впаян в скорость, как «феррари» в поворот. Он тысячи прижал к лицу пропащих лиц, и так, роняя серебро с лица, он воду пьет. Есть место плача, смерти и любви. И не в пустых глазах и не в конверте я, Симпл, видал его, не в светом переунавоженной крови, но там, где Геркуланум амальгамой зеркала под шлаком держит форму рук Иисуса-Моцарта. вернутьсяИ свет вплывает стапелем в конюшню… – В зале с «Тайной вечерей» Леонардо солдаты Наполеона устроили конюшню. вернуться…летящих птиц, коня, орла и волка. – «Бестиарий» Меркурия по Древу Сефирот. вернуться…другая ноги тронула Звезда. – Звезда – Венера. вернуться…впервые ее созерцая. – Ее – Афродиту. вернуться…в безрукой фигуре дельфиньей. – Фигура – статуя Венеры Милосской. вернуться…дождь с вплетенной Констанцией… – Констанция (в девичестве Вебер) – жена Моцарта, здесь – его вдова. |
