3 В тишине он наступил, Юпитер. Я сам с себя сорвался, как с качелей. Бесшумным лесом рос мой покаянный плач и плыл, как айсберг или Кёльн в Сочельник — в луну, в пещеру, где стоит пастух. Тот, кто сказал, что даже Бог не выше любви, был тут, и сам был как собор для детских голосов и детских взглядов, и, выстроен из них, как из лучей, он голубь кровли – Божий и ничей [87]. И я стоял в столбе утраченного веса и видел Пеликана, полного сердец [88], — он был как Парфенон, переступающий земли ногами, чтобы под ними не пропал птенец, и грудь свою клевал, и их кормил кусками. Из леса выходил Единорог, скакали дальние охотники гурьбой, и я тянулся легок и стоног, и взгляд его мне стал для пальцев свечкой, чтоб небо отогреть на лучик, на вершок, — я стал бы ангелом, овчиной и овечкой, как ангел зажигал себя костер… А Бог ронял, как виноград, кровавый пот и по земле ладони распростер, собою Ад пересекая вброд. В трех фонарях как три мешка со снами тяжелы [89]! Как глубока звезда из-под земли, ребро холму как ближе, а не небу! Над языком не удержаться нёбу — Единорог прибит к охотой продырявленной Земле. И Ангел вширь костер, как зонтик, распростер. Внутри Единорога человек, как плод, на лбу Его кровавый пот. Мы внутрь вошли, и нас втянуло в рог, и в глубь небес взошел его водоворот. Сатурн
1 Мучительный обвод, заплаканное небо, кто пил тебя, и каплю, и глоток, кто ел твой чернозем и пористый, и клейкий, и череп зашивал дыханьем, как платок, тот брат губам и горлу – плач и флейта. Играя музыку овечью между строк, тот морю – дюйм, воде – вдова и лепта, кто землю стаптывал и синеву сберег для кости лобовой, чей вереск и песок лишь будущих небес раствор и лепка. И тот выпрастываться небом смог в колодец звезд, украсив и украв, чья дева и сестра белеет рядом, как взбухший плачем радостным рукав, и ты в свой воздух-рог вошел ребром и взглядом. Копиркой смятой был твой синий плащ. Воронки неба нас сливали порознь, я рос, как хвощ, и замирал, как плач, я прорастал тобой, как черный хворост. Я имя выговаривал твое. И я лицо увидел и забыл — в нем Рейн бежал и плакали сады, ракушка Боттичелли в pocketbook, и Патриаршие, и все летел на звук конверта Гавриил из глины и слюды. В ничто, где были мы, есть память-забытье, оно, как вспыхнувшая, капнувшая клякса в затворе клацнувшего фотоаппарата, приподнимает черный свой костер — в нем Жанной д`Арк стоит, освещена, утрата. Она одна и есть все то, что не сгорит, подымет и споет голубо-жаркой флейтой, где червь губам не гость, а звука дюйм. Смерть красными губами говорит, а жизнь все шепчется листвой зелено-клейкой. 2 Планета птиц [90]. Здесь кончился язык. Остались имена и музыка. И имена шли на четыре стороны, как плуг, и стягивались вновь в ребро-смычок — все, что распалось, пело здесь и было. И я расширился, не изменившись, в звездный глобус, разобран звездами, я врос и вырос сферой. Меня слова произнесли – звезда. И имя новое немого языка себя произнесло – весло, вода. Я нижней кромкой резал хлеб могил. Глазами затекая в них, я был кротом и лезвием червя́, и пылью был стекла, где отражались мертвые, я был перстом слепым, что перебрасывает их тепло на клен и на листву тактильную в прожилках. Я множил их. И я летел, как стая бесполых бабочек-строителей, что за ночь возведут собор над Сеной и буксир виолончели. Они во мне порхали и синели, и оживляли кукол несвершенья. И я порхал, земля, к земле не прикасаясь. Они выстраивались мной то в G, то в Ch, то в ветер, то в трамвай бульвара, и шли по сфере Симпла вверх, к поющим птицам, со всех сторон спускаясь в центр меня по спицам, и здесь стояли в имени моем. Косноязычьем оплетая мертвых, я знал, что так они восстанут, станут облаком и ветром, найдут свои, как звезды, имена и обрастут пыльцой. В них спали ангелы как куколки и куклы. С тех пор я ими стал, и кровь одна сквозь нас теперь бежит. И пели улицы, где воздух я согнул в себя подковой пульса, повторим. Червь тщился в ангеле над Римом умереть. Он рыл в себе ходы – конструктор синей тверди, но расширялся в ангела и Рим. 3 Сатурн расширился мной, как направляющий трос собакой времени, разбрасывающей следы, розой, разбросанной рок-н-роллом ниже колен в шипы, боком дельфина, отслоившимся от слюды лепестка, чтоб вернуться с водоворотом цветка на хвосте. Они пели, перебирая имена, как сердце крови длину — в круге пульсирующем серебрились птицы коленом в чулке. Она стоит у креста, Сама у Себя в плену, обвита рыданьем, как веслом кормовым в челноке гребец пополам с обвившей его рекой. Mater Dolorosa [91]стояла в себе самой, громыхал вместо ауры целлофан слюдяной, где Она растворялась локтем, щекой, луной, где Она, разломившись, стоит вертикальной рыбой немой с разорванной крестно, забывшей про все губой. «Се, сын Твой, жено. Вот Матерь твоя, ученик.» — так они пели. Я шел по земле, как кот и двойник, как нож по ножу и словно по морю плуг, я капсюлем был, свернувшимся в собственный звук — в черный и пятипалый крик. И я прыгнул с крыши, как пламенем, Сыном объят. Пели птицы в листве. В небо шли и дорога, и ров. Слышишь, тихо поют, слышишь, тише еще летят — это нимф имена, это сильфы креста, это кровь, из которой выпрыгивает левиафан, стекла мира волной серебря. К Тебе первой пришел. Слышишь, кони бегут, переулки пылью встают на пятнадцать минут, и проходят по ним те, кого никуда не зовут. Место стука – в дверях, место Бога – в тебе одном, выбеги из татуировки, не думай об остальном. — Пусть повиснут страшилища, рощи и город в сто игл несвернувшимся куполом. Ты любил. Не перепутай трап и причал – это точно «Бигль» [92]стоит и качается, золотой, и, как Моби Дик, ты в себя перелит волной. вернутьсяТот, кто сказал, что даже Бог не выше Любви… – Поль Клодель, великий французский поэт и драматург XX века. вернуться…и видел Пеликана, полного сердец… – Пеликан – средневековый символ Христа. вернуться…как три мешка со снами тяжелы! – Трое апостолов, уснувших во время кровавого Гефсимского моления Иисуса. вернутьсяMater Dolorosa… – «Stabat mater dolorosa…» («Мать скорбящая стояла…») – католическое песнопение, посвященное Деве Марии, стоящей у Креста с распятым на нем Сыном. вернуться…точно «Бигль»… – Парусник, на котором Чарльз Дарвин совершил свое путешествие, во время которого в результате наблюдений за флорой и фауной сформулировал основные идеи «Происхождения видов». |
