Как из ландшафта вырезанный силуэт,

та, что утратил я, была, и в этот контур,

как будто вынутый из ветра, я вошел,

совпал, и, опрокинувшись на спину, как купальщик,

лежал, запаян в зеркало, как в свет.

И, выступив из двух сторон, я видел Землю —

планеты шли внизу, как яблоки, попадавшие из кадыка:

Венера, Марс, Меркурий, Зевс, Сатурн

стояли словно в радуге фонтана.

Я в сфере звезд качался водомеркой.

Вибрируя на пленке натяженья,

я видел берег тот, где пустоту над холкой бык

заполнил девой; иберийскую звезду,

обкатанную морем – каждый блик

зубаст, как волк, за кораблем Улисса.

Кихота на медузе воздуха, Ясона

среди зубов дракона – все они землей

спеклись в зрачке в соцветие и карту,

и яблоко любви стучало о зрачок,

и в черепе вращалось невесомо.

Я тысячами вытеснял пространства

по форме девы той, что я утратил.

Себя я выгреб в новый Геркуланум,

и шел собой, и воздух девой ранил —

упавшим телом корку наста.

Я обхватил ее туловищем, как пригоршню бритв,

я был разрезан воздухом, как пальмой.

Она врастала ветвью в Гавриила,

обветренная окарина лета —

звук корнем шел на дно и шевелил могилы.

Я оглянулся на поток из света,

где я сражался с богом из стекла —

дым шел наверх, как лебедь без весла,

и, втиснут там в дым хвостовых лебяжьих,

я в клюве здесь стоял, как в ампуле игла.

Ростральный Зевс щупает новизну

как она есть, перебирая синькой

гла́за синьку небес, волну,

брызг гуттаперчевую блесну,

оснащенную жалом, освеженную линькой.

Я, Симпл, вошел, как был, в простор неподвижных звезд —

снастью и барком, парусом озаренья,

пчелой, гудящей на 40-мильной высоте над Манхэттеном.

Я вновь родился, завершая мост

воздушных мышц, и плавал без движенья, —

не тростником – в него гудящим атомом,

недосягаем в воздухе захватанном.

И череп лопнул мой Афиной, как стекло

витрины, отраженное прикладом.

Она рождалась, как веретено,

наматывая на себя Адама-паука.

Она лежала – звезд река. И девочка росла издалека.

Осталось только то, что остается

от скакуна – лишь бег без глаз,

и от лагуны – бриз да горсть гребка.

И нежный череп цвел, как дирижабль в ночи иллюминатором,

я начинал себя, как родники Валдая,

в себя плодясь, с собой не совпадая,

выравниваясь, множась и впадая

в свои движенья, волосы, шаги

и в руку с чашкой кофе на Тверской.

Я заливался, словно в спутанный чулок

нога, танцующая на поляне рок,

и выбивался из своих могил,

сцепляясь в скрепы черепа и жил.

Тебя, как солью океан, прохватывает Слово

насквозь, и ты садишься в «джип», чтоб слушать Баха,

паря в салоне без ветвей и страха,

без горсти света – пригоршнею праха.

Puella, я есть ты без остального.

Крест стоит на горе, как дельфин на хвосте,

вырвавший выпуклость из глубин.

Все разошлись, а он тело еще излучал.

Погребальная маска себя он венеция маски был,

лицо го́ндолы, впененное в серебро гребка.

Он сенбернар землей оброс ошейник,

лепясь как ласточки гнездо со всех сторон,

тем садом, что на линзе лег в очешник,

он шел, вылепливая время, как гончар,

назад, как рак, впадающий в себя.

О заново дающийся объем

и лиц, и лодок! Серебро, серебро со всех сторон.

Напряжение Аталанты передается зеркалу

приводным ремнем впадающей в яблоко мышцы —

лев, перелившийся в москита.

Река лепилась берегом. Охотник

с собакой шел меж сосен и держал, перевернувшись,

следами землю как атлант,

и вился виноград струей подводной,

развязывая лица нимф.

Смерть с красной бабочкой вновь соберет «тойоту»,

возобновит любовника и руль.

Загустевал июль в из глаза контрабаса вынутую ноту —

она текла квадратно, как пчела поленниц.

Шел дождь и папоротник расщеплялся на слюдяные звездочки и сланец.

Стучали фортки. Мельницы крутились.

Кленовый лист сгущался из ладоней.

И муравейник был замедленным прыжком дельфина.

И пузырился в черной розе выстрела нарзанный Вертер.

Шел караван по кончику травинки и кричал.

Бежит осока, позвоночником сверкая,

все взрывы мышц распределив поштучно,

вбегая в воздух, без ребра графин —

земля продавлена горошиной глазной. Ломоть Голгофы,

ее надкусывает в воздухе дельфин.

Я иду, дурак, в колючем небе, я рву о забор штанину,

над собой я стою и вижу свою середину —

как сверкающий еж раскрутился, в колючки лицом вбежав,

дрожу из сотни зеркал, на любой восхожу этаж,

срываюсь не расплескавшейся розой вослед дельфину.

Навстречу Вселенной шуты – звезды, Юпитер, бог,

архангелы, муравьи, на сломанной ветке краб.

Я бегу, как морская звезда – там-там! – в том месте, где дышит бык —

он цел в перекрестье пяти дорог

и разнесен в меня на девяти ветрах.

Я стою на конце веера, ты – на другом,

как, расширившись следом, катер нас развел по реке.

Нами небо себя сгребет, зарываясь лицом

в имена причалов, в письмена воды, в уключину на чердаке,

в мускул, завитый в белую розу гребком.

Разнесен и сжат, я пульс твой считаю, шут.

Херувим стоит, читая мою ладонь.

Завивается небо в висок, как в ракушку шум,

и от грифа ее я пошел струной на огонь,

сияющий, как река в том месте, где пьет ее конь.

Симплициссимус, я восходил к Огню —

Он творил траву и никого не спас.

Я был дождь и нуль, и я восходил к нулю.

Я проваливался ступней в ангела у реки,

и волосы мои несли в огонь мотыльки.

Шум колеса я слышал там, за холмом,

он отстоял от неба меня, как перст

от бабочки. И между нами и ним в круговом

движении Точки возвысился первый Крест —

мы в этой ране стояли как пара звезд.

Puella, я танцую, вскидывая руки

над пылью тела твоего – дорогой,

из глаз и раковин ты смотришь, глубока.

Шум Колеса растет, как вдох упругий,

и, набежав, нас понесла река.