3 Рысь и роза [69]– одно, в стеклянную заключены субмарину, одна из другой вынимаются, как ладонь из хлопка́, по клетке кружась, шипов раздав половину райскому небу с бабочками Венеры, с квадратиком мятного холодка. Из когтей и шипов выступая, как из колючей проволоки река. Рысь и роза одно, потому что они окно. Вглядись в Туринскую АПЛ [70]с вывернутым светом лицом, тронь слепок и сверься с формой оригинала. Чтоб такое возникло, какая провинция умирала, какой Геркуланум в нишах воскрес, виноградом – тысячекратным яйцом? Потому что глаза окно – отпечаток, которому впору Вселенная, любым из своих к нему прижавшись лицом, облаком любым, но лучше – лицом, как в гору идущим, с ресницами, перечеркнутыми крестом, кузнечиком прыгать по речке, в пространстве искать опору. Уходил далеко Тезей без клубка и нити, зацепив тугим виноградным усиком тело. Серебряным шариком, всосан в гроздь, возвращался — ангел с в руке фонарем – винограда кистью — освещал Лазаря сегодня с втиснувшимся в него Павлом завтра. Ему было хуже, чем мне, а мне было худо до смерти. И Он дальше шел в смерть, чем шакал, зарывшийся в падаль. Обтаивает Эрзя [71] лица́, но че́рвю не взять этой тверди — синьки, оставшейся миру от глаз: свернувшись в рулон, небо Падуи развернется вместе с Туринским! Кто укутывал Тебя волосами? Я б тоже хотел двух мужей сразу перед и после смерти [72], чтоб пронесли насквозь на носилках. Наутро поднимется солнце от пятки розового фламинго, протиснется через ногу, пройдет оборотом крыла, хохолком из перьев, капнет на сонный Сион, и побежит пластинка цифрами криков, буквами, застрявшими в гласных, со впадинами глазными нелепых, неясных мышей на лице рассветных, серебристо грызущих Иоганна [73], забившегося мышью в орган, ища педаль Воскресения, как ученица. Нас воздух оплачет – во всю длину плащаница. Солнце
1 Я шел дорогой виселиц наверх. Я говорил с мертвыми на их языке. Эти слова – свечи на восходящей реке, эти слова – Беатриче над восходящей рекой [74], речь выпитых глаз, сгнившего языка. Самый простой на свете язык – речь мертвецов. Не о себе вороньими голосами они говорят – о тебе. На могиле, где свет трепетал на камне и губ касалась лазурь, я слышал раз пение ангелов, ему подставляя полое, опрокинутое лицо. Я слышал – каждый раз ангелы поют о тебе одном, о ком бы они не пели. И лицо твое они собирают из новой плоти. И лицо твое смерть разбирает на червя и крышку черепа, и хор мертвецов говорит на суахили слова о тебе одном, кузнечик, строчащий шов жизни в черепе, полном лазури, прибоя, женских лиц и того, чем они дарили. Тот, кто знает этот язык, молчит. На фиолетовой дороге соскользнувший с рубанка рак показывает то, что осталось от рук, взявших перо – не крыло, а нервюра, срез — он один и поднимет соскользнувшую бретельку безумной Гретхен [75]. Она идет под луной, душа моя, между столбов, я иду за тобой, душа моя, в лиловый туман. Девочка, puella, стриж, рассыпавшийся альбом, перевернутая скрипка и сна лиловый румын. Грязна твоя пятка – лилия под плевком. Стриж расщелкивает зрение по синеве, как колоду слайдов. Архипелаг это то, что выпадет из сумочки у богини, повторив повесть о ней, но меньшим размером букв. Но смерть всегда совпадает со смертью, пчела в георгине с пчелой в георгине. И с красной гортанью звук. Обернувшись, видишь, как сгущается зрение — почти моллюск, закатывающий перл в себя, как лепится из его желаний мягкий колокол мира, влажные звезды, пирсинг языка, горошина слова puella, горячий кадык соловья, ходящий среди непролившегося дождя. 2 Со звуком ella я достиг Звезды [76]. И сквозь воронку рта водоворотом я перелился в льва, и из гнезда его себя я созерцал, чей центр смещался гротом занёбным девочки, как в света вещество залипший мотылек. И Симпл выходил из Симпла от точечных смещений мотылька, как дверь из двери, раскрываясь до отказа. Себя я наблюдал, как будто роза рассасывала выстрел, глубока, вытягивая пулю и другую. Я сросся в рой гудящих на сафари бездонных симплов-пуль, и я висел, как мозг над речкой, где охотились на льва, и собирался в клык в гремящем баре. Выбрасывалась из пули, как пружина, галактика, завинчиваясь кругом рта в того, кто дрался с ангелом на берегу — в нем лифт наверх тащил стопу, висок, второй спускал гондолу и в тиши на башне – то окно рядом с костелом Витоша с застывшим в нем мучительно лицом — внизу играет духовой оркестрик, и подняты воротники, и, как моторный, все снег летит, и страшно отчего-то. Себя я созерцал, как будто крот Вселенной, из зренья понаделав термосов и серебристых яблок, прорыл им то, что было в мире до меня. И в эти шахты влился я сиренью залипшего в соцветия огня. Но девочка на фоне Солнца мой взгляд переманила на мизинец — и я стал Симплом, яхтой в море, золотым витком виска, плечом, плющом стены — я в баре вермут пил с тобой… я был там счастлив. вернутьсяРысь и роза… – Животное и цветок сфиры Нецах, Венеры. вернутьсяВглядись в Туринскую АПЛ… – АПЛ – Атомная подводная лодка. Здесь – Туринская плащаница с отпечатком тела Распятого. вернутьсяОбтаивает Эрзя лица… – Для творчества великого мордовского скульптора Эрзя характерны «непроработанные», «подтаявшие», словно лед на солнце, лица персонажей. вернуться…двух мужей сразу перед и после смерти – Иосиф Аримафейский и Никодим – два члена Синедриона, похоронившие Христа. вернуться…Беатриче над восходящей рекой… – Иллюстрация Сандро Боттичелли к Paradizo изображает Данте и Беатриче, летящих над огненной рекой к Райской Розе. вернутьсяСо звуком ella я достиг звезды. – Рuella – девочка (исп.) – один из символов Древа Сефирот для канала, соединяющего Солнце и Марс, обозначаемого при помощи карты «Правосудие»; звезда – Марс. |
