2 Времена единорогов и драконов миновали — часть леса они, часть тебя, Царства часть и рисунок буквы, не часть клоунады. Здесь, вдоль лазурной реки текло их время. Серебряная кожа русалок вспыхивала, как зажигалка, брошенная в тростники. Здесь были они частью меня, это я их сюда принес. Они входили и выходили вместе с ударом сердца и возвращались назад; они вынимали ребро и расширялись за пляж, за плес; они стояли по берегам реки, сошедшие линиями руки. Они были беззвучные имена, которые я принес. Это они меня сюда привели, как заводит в поля стопа, где ветер прицельный перебирает с любовниками стога. Я выступаю дриадой в тиши, всплеском смеха, завитком и плечом из ствола. От меня шли колодцы света, как от пластинки платиновая река. В серебре мы летели рядом над рекою чудищ, над серебром богинь. Лепестки миндаля на синем. Уснувшая на суку сова. Боги, летящие в голубом между этажерками аэропланов; медленно заплывали в «боинги» боги, словно планктон. Русалка играет луной на 80-м этаже «Эмпайер-билдинг», лепестки миндаля летят на купол, отраженный в воде. — От них тянутся сложные нити, их взглядом поймать — как рукой траекторию светляка. с Дио́нисом-мальчиком сияет корабль среди моря, мачты лозой обвиты, матросы дельфинами прыгают, аквамарин всплывает, как субмарина, шевели́тся листва зелеными мембранами. Вспыхивающие траектории прядут неразрушающиеся зеркала, нераспадающиеся облака. Ветвь миндаля, суженная Бога рука, неустанна, словно поэт иль горшечник; ветра порыв, мерцая, бежит по нитям от лепестков, — балансировка пляжей и рощ возобновляется в другой точке, и мир играет волнами и родниками, отзываясь огнем сражений, зеленью глаз в ветвях. И никто никогда не владеет никем здесь, в воздухе серебристом. Я видел тебя без метафор – ты сама была превращенье, твое тело было тем безымянным, что ищешь в чащобе фонтанов и вдруг находишь, я видел лицо твое, вырванное из глубин, как слюда, в синем кристалле я проходил, как цикада, сбалансированная морем, возникшая из имени твоего. 3 И я повис между четырех раковин, я был всплеск, откуда они расходились, забирая витком растущий радиус, гуд перламутра и долготу небес. Я был йотой мира, его глотком, человекообразным моллюском расчетверенных слез. Их гул сходился в меня, и я лежал собой от пят до виска на виске в четырех мирах, объятых метелью, как рассыпчатой буквой, скрижаль, и хлопья были архангелами в завитках, города их росли в снежинках, как числа в горах. Божья шла, расходясь от меня, метель на четыре конуса, снег таял, рождая блеск рельсов, проросших дроком меж рыжих шпал, со станцией, куда поезд не приходил. Я видел кладбище времени в прибое могил, занавеску в окне на море, лайнер сквозь плющ, в солнце стену с аполлоном в разводах крыл. Расчетверен, я расходился в четырех набиравших звук посейдоновых ртах, разбрызгивающих луч. Я был каплей дождя, сжатой тисками в хрящ. Кончилась жизнь. И я глаза перевел на ту, что стояла рядом, и встретил взгляд, и в нем была Мельница, загребающая облака, как мел, и родник на дне этих лазурных клятв казался Лицом, и я в черный зрачок вошел. Я пошел к Лицу, что всплывало ко мне в зрачке. Как яблоками, обрастая водоворотом мышц, я извивался, как Енисей на крючке, три Ангела Мельницы меня заключали в мысль. И я был чашей, стоящей, как ось – внутри. И в час, когда меня обвили немые сады, отзвучавших бабочек рой, и я корчился в темноте, как китобой языка, в роще смерти, поющей на языке цикад, в час угасания звезд – звездам, как буквой живой, губы Любви – «свершилось!» [93]проговорили мной. Книга третья
Sanctus[94] Земля 1 Венецианская игрушка у тебя в руках – театр со снегом. Переверни – блеснет, соберутся под купол хлопья: ангелы и дельфины – старинная рифма просится в руки. Все, что было, в том числе твои плечи, – становится слепком. Истончаясь, лоб обхватывает пространство и ловит дельфина пленкой вакуумной упаковки; Sanctus владеет исчезновением ангела и дельфина. Пленка держится дольше, но тоже уходит в август, как сон рядом с тающим льдом, чья середина неуловима, если внутри оттаивает ундина. Sanctus владеет собой – единорогом, ничем не владеет он, кроме Земли Святых. Матовые слепки – снежки пятипалого лба в теплом воздухе обрастают подробностями – хвостом или нимбом, крестом и костром для девы, прозрачным лимбом, который есть твое тело не вдалеке столба. Чашка кофе в баре. В руках игрушка со снегом. Бывший горком напротив с восковой Троицей у Мамре. Авраам – нелеп. Ты стоишь в костре — самолете, Жанна [95], балансируя, двигаешься ко мне — твой одноколесен конь, он завит в ракушку. Тебе Бог говорит простые вещи. Размотав сфинкса, найдешь под подушкой катушку, сквозь нее увидишь ангела, из ниток сошьешь рубашку. Время мне тягостно, как беременной, – говоришь солдатам. Я бы взял тебя в дирижабль, несущий распятие ждущей руке. Я сижу в баре с той, о которой мечтал трижды. Четыре стихии слепили ее, как раковину моллюск. Я Sanctus, и я плачу у костра, что вежды возносит к небу на ветке вишни, вросшей в череп Адама. И даль клубится, быстра. Господи, в этой рубашке я, Хи́рон, вымирал до девы, освещающей небо льдинам. Ров вырыт в ангеле дельфином, выпрыгивающем из его бутыли — сгущенья мест, где мы любили. вернуться…«свершилось!» – последнее слово Иисуса на Кресте, см. Ин, 19:30. вернутьсяSanctus – (лат.) святой, свят, ср. православное литургическое песнопение «Свят, Свят, Свят Господь Саваоф…». Имя современного героя. |
