3 Вода замирает в глазах у кота и в ноздре у рыбы. Смерть ее – в невесомости бритва: памятник отшатнувшемуся от себя дельфину. Огонь замирает – гимнастом, нарвавшимся на канате на рифы несбалансированности, разбросав языки жестов, как плоский костер. Земля умирает – как вырвут имя из-под языка и вгонят «перо» в спину. Воздух замирает со словом «прощай простор», смерть его четырехкрыла, как стрекоза, и горизонт виден через длину катушки, в которой схоронен эльф, замотанный, как оса, длиной дыханий от Альп до закушенной в стон подушки. Да не будет! Бычась, стоит херувим, проросший крыльями, словно барак пожаром, лицо – как у девы в алькове, в полтела – нимб, балансируя между телом и шаром, проявляя одно, чтобы сразу сменить другим. – «Ты готов к восхождению, волк?» – «Я Ахилл, я волк». – «Для чего тебе это, знаешь?» – «Знаю. Да, знаю. — С той стороны позвали выдох и шелк: флейта и пламя. И я врубился в лес топором, я втянулся в стаю мертвых, идущих за словом по небесам небес, мертвых, заглядывающих в мертвые лица». Афина стояла передо мной, как утренний лес, в косых лучах и бабочках [6]. Вереница пчел сшивала между висков два мира, и Улисс выступал спиной из груди, как вжатая внутрь лира. С моста через устье реки видишь вечерний пляж: водный велосипед – мельницу, льющую раскаленную воду, нестерпимую воду, сияющую на солнце. Две фигуры на нем (одна – наклонившись) застыли, врезаясь в зазор, тоньше, чем смерть, – в свободу. Смерть и жизнь совпадают над льющейся мельницей, над вечереющим пляжем. Двое не шелохнутся. Под музыку с набережной сияющая круговерть делает свое дело. Смещаются в море фигуры вне времени – часть недорисованного экипажа. Афина и я качаются на волне, растворяясь как соль в просторе. Луна
1 Луна началась в горле и разрослась в кадыке, как раковина, что тянется подглядеть звезду за спиной, заглотав с каждым кругом все больше в море или в реке, сама становясь лучами или звездой. Луна разрасталась воздушной верстой, проступив сквозь меня и богиню: она была нами, мы – ей. По Луне идет слон [7]. Акустика совершенна. Я слышу мотив, летящий от фортепьяно, колеблемого на спине, — что-то вроде «Yesterday» одним пальцем. Шел снег — теплый и красный, как щека Брисеиды в огне. Я понял, почему тогда жрал песок побережья. Слон балансирует девой, воздев разведенность на хобот. Как матрицу, содержит их любой пейзаж. Все море – след кристалла, кубика и алтаря. Спираль творенья розова от марганца, от крови агнца. Слон – приводной алтарь, передающий тысячам ремней, похожий на ромашку, усилье быть Другим [8]. Влекущий миллиард монад, как Гулливер, влекущий встарь флот субмарин, и в каждый аппарат вошел Ахилл – оплакать друга. И потому другой неотвратим, как океан в крови из-за кристалла. Я плачу по рабыне [9]день и ночь, ее лицо мое лицо узнало, и меж зеркал парит мир – целлулоид без грамматического управления. С Луны сильней сияют звезды, с девой слон впечатан, как матрица, рисунком световым в любую клетку, даже с рысью в мелкий атом, несомый отраженьем световым, и не сводимый с лона речки, как наколка. Я стою над рекой и вглядываюсь в выпуклую гемму, в не сошедшее со вчера с теченья пульсирующее лицо красавицы, перемени направляющие – и исчезнет, как яхта со стапеля. Какому крену русла твое бытие обязано, какому клену? Загляни за плечо – станешь ракушкой, звездой. 2 Одиночество, кратное целому лесу красных ахиллов, уходит так же просто, как из бара подруга, завернувшись в простыню твоего взгляда, но потом отринув, и теперь ты разглядываешь, как это выглядело изнутри, и видишь – упруго. Отсутствие стоит, как белая взрезанная мумия. Одиночество уходит, когда тебя держит за кисть богиня. Умирая заживо, человек превращается в волка, вгрызающегося в себя самого мелко и долго черной воронкой, вспомни чернильницу 57-го – вагину Мальштрема, превратившую жизнь в изнанку. Женщина ли изнанка мужчины, но, заглядывая за ее затылок, он выравнивает не кого, а статус кво, как дно, вставшее вертикально со всем, что на нем, образуя нишу творения: Акциум, провалившийся, как чулок, отвесным огнем. Афина говорит: «Смотри, смотри!» — и лес ахиллов втянут перспективой. Я вижу дворик, озаренный Девой [10], и форма дома и дверей изогнута — протаяло пространство от Нее, как от руки, приложенной зимой к трамвайному окну. Ее тепло распространяет форму намного дальше, чем Она сама. Все остальное – белый Гавриил, объявший мир, ее одну не заполняя крыльями, а значит, он – отпечаток этой Девы. Как рука печатает себя на белом и надышанном стекле — вот так и он протаял до Марии тем очертаньем, что совпало с вестью, способной повторить Ее черты. Афине говорит Ахилл: «В честь имени Архангела [11]та, названная, что ушла из круга земного, – где она?» – «Зародышем и буквою для слуха был первый слог Ахилла бытия: она здесь – эмбрион, что в мозг упал и выплеснулся формой уха». вернутьсяАфина стояла… – Встреча с херувимом и ангелом-хранителем сменяется встречей с Афиной. Именно она может провести героя на Луну. Этому пути соответствует 22-я карта колоды Таро – «Вселенная», «Универсум». Ахилл отправляется за неким первоначальным Словом, восстанавливающим искаженные смыслы и возвращающим Имена. вернутьсяПо Луне идет слон. – Попав на Луну, Ахилл встречается с ее зверем, Слоном – воплощением сексуальной энергии, а также постигает «механику Вселенной». вернуться…усилье быть Другим. – Двойственная символика Луны как сферы Йесод предполагает переменчивое взаимодействие с Другим. Женщина – это первая загадочная Другая. Слон раскручивает на весь мир эту симметричную модель инаковости. вернутьсяЯ плачу по рабыне… – Ахилл оплакивает Брисеиду, Другую. вернуться…дворик, озаренный Девой… – Дева Мария как соединившая Космос с абсолютно Другим. вернуться…в честь имени Архангела… – Архангела Гавриила. Ахилл пытается узнать судьбу утраченной возлюбленной, чье имя созвучно имени Ангела. Загадочный ответ Афины, полный непонятных намеков, сводится, в общем, к одному – «слушай», «жди». |
