З «Дальше путь через сад», – говорит Афина и исчезает. Я ловлю воздух, словно леплю в нем снежки — ладоней сдвоенные отпечатки повисают над землей. Воздух-Геркуланум запечатывает хлопки — они жужжат пчелиным мотором, но уже не взлетают. Я знаю, умерла Троя, хоть пожар стоит до сих пор. И легиону пчел его не продвинуть в пространстве! Умерли все – я смотрю на них изнутри лупы – размыт мой пол: я смотрю, как куклы штурмуют стены и тщатся казаться живыми, а может быть, им все равно. Воздух скважист и сетчат, сотообразен, как реактивная установка, заряжен вариантами, как пчелами череп. Но сразу двум – не бывать: не бывать близнецам судьбы. Поэтому, когда стена террасы раскалена солнцем, и за танцем лимонницы, спарывающей с солнца кожуру, ты едва различаешь корму лайнера в море близ города S сквозь жару, а плющ оплетает с вылетающим тюлем оконце, и в комнате запах духов и воздушная башня разгрома, а воздух захватан настолько, что его галатея сейчас оживет, проявившись, – вот тут-то с бабочкой и уходите из дома. Бабочка-поводырь введет тебя в сад, где играют дети [12], взявшись за руки, глядя в глаза друг дружке и никому на свете. Этот сад никогда не выцветет. Эти плети плюща устремляются к солнцу, как ящерица, выбегая изо рта другой, т. е. не отрицая то, чем была. Я тоже хотел бы так. Я хотел бы петь и дышать, и расположиться в пространстве, не восходя к истине по Сионской горе своих же собственных трупов, но слушая соловья над лиловой рекой, где дети играют взахлеб под Солнцем, хранящим меня, ставшего лесом и садом, и чтоб каждая веточка моего жеста, расплющенная звезда поцелуя на углу площади Восстания в синих сумерках августа, — стояли отдельно, как выстрел, взятый вживую утиным телом, или багульник. Утки не умирают. Я смотрю на Солнце. Бабочки совпадают с женским телом в ходе беспредметного ракурса. Меркурий
1 Как удлиненный скоростью пловец вытягивает пальцы к стенке поворота, перстом нацелен в точку, где он перевернется, как зародыш, — я указательный тянул за край полета, к фонтанчику, что словно бил из ногтя. Так с бабочкой летели мы над черным пространством, схожи с той, что из-под локтя вдруг выскользнет, костяшкой домино, где точка белая, а впереди черно. И вот, когда захватанное «пусто» так разрослось, пройдя сквозь игроков, что те, как зерна, канули в земле, — свет разгорелся и возник Меркурий — кристалл шакала и опал богов [13]. И с бабочкой, сидящей на челе, Ахилл, как в воду, всю в дельфинах, входит в улей богов и ангелов, чье ремесло — стихи и имена. Он входит в свет по грудь, по плечи, по глаза – ему светло. Пройдя шампанское из света в пузырьках, где в каждом пузырьке запечатлен один лишь ангел и один лишь слог, звеня стеклярусом, бежит, в лоб бивнем поражен, золотогубый с детским обручем пророк [14], что речь возвысил до грудного клекота архангела, что был еще до речи, выхаркивая, словно жар из печки, лазурь и снег, и синий иней опыта, летя страной любви внутри картечи. И я узнал его и о́бнял. Мы стали волки на обочине проселка. Голубизну зрачков мы навели на небо, и в натянутой струне мы растворились воем, словно соль в колодце. 2 Там, где богов и звезд и музыки напор вдруг сдерживается и достигает напряженья — так нитка целит в напряженное ушко́ и образует этим весь пейзаж с той стороны иглы: руины, дождь, движенье автомобилей над белилами прибоя, — там, образуя имена, царит Меркурий. Я встретил там – тех, кто насытил слово значеньем, смыслом, жертвой и любовью, в ответ которой плоть их стала словом. Там подошел ко мне печальный некто [15]. Как дирижабль рекламный вдоль проспекта, на серых легких он парил внутри галеры, к скамейке весельной прикован, а рядом плыл Левиафан Венеры. Пространство расступалось, словно выстрел в компас. Мелькал по горизонту глаз и прыгал парус, и шпора не вмещалась в тесный глобус и выходила в Голливуде пальмой. Из проруби в снегу воротника – в духах зачес и глаз зеленый. Он смотрит на меня из кроны вишни в S [16], как теплый перископ из субмарины сонной. И он плывет все посреди небес в галере без руля и без ветрил, без компаса, без времени и без пространства, опыта, ручьев, могил, и ангелов на крышах, и свечи семейного камина на спине, капустницы в луче, совы в ночи, без спички, разметавшейся в огне, без цели, дня, без речки под мостом, без зренья, слуха, осязанья, слова, без той, с которой так и не знаком, без жемчуга в серьге, без остального, без Бога в божьем мире остальном. вернуться…в сад, где играют дети… – Бабочка Галатея вводит Ахилла в сад, соответствующий переходу от Луны к Меркурию. В этом саду всегда можно встретить двух играющих под Солнцем детей с крыльями бабочек. вернуться…кристалл шакала и опал богов – Анубис и шакал – обитатели Меркурия, планеты имен, заклинаний и строф, планеты Сознания. вернуться…золотогубый… пророк… – Артюр Рембо. вернуться…из кроны вишни в S… – S – южный город, аналог Дантовой Зеленой Горы – Земного Рая. |
