3 Под собственной тяжестью змея сраженья соскальзывает с куста, как объятье с тел, платью вослед, лишь губ две пары парят. Бабочки катаются на побережье, потрескивая в точках холода, проколотых ушедшей душой, как остывающий дом. Битва возобновляется в следующем измеренье. Петр рубит сплеча [83]. Меч, как рыба, кусает ухо — звезды в него втекают, кровь вытекает, как червь. Еще секунду конь слуха на мягкой своей гарцует подкове, но перепрыгивает снова на череп, и тот выбивает из недр своих мрак, словно гущу от кофе. Двенадцать легионов ангелов не послал Отец, потому что ходящий в точке невесомости мира непостижим для защиты, но прорубает в монадах окна [84]насквозь, как стрела Улисса. Двенадцать секирных колец – одним разжатьем зажима, и все со всем совпадет, как соль зрачка с заливом Уффици [85]. В спину Тебе я пла́чу, остывающий Симпл-Петр, вослед тянусь, не достав, как на бок легший фонтан. Черной вспухая мышцей, выплескиваюсь из недр. Перевернувшись, я прижимаюсь к земле – крови стакан. Свет, перевитый кровью, вот что такое Петр. С рук на руки сдал я Тебя врагам. …Небо над побережьем, как смерть белой черепахи — на мягкие квадраты панцирь разобран синью. Ты в белой рубахе [86]. Породистой кости лба – воздух обратный хрящ, ты идешь, картавя собой горизонт и пляж. Вот и пусто кругом, хоть шаром покати в кегельбанную тишь. Только пляж и закат. В кружевной карусели плывешь. Сжимая подруги манжеты шанхайские, как пистолеты, кружишь, поцелуем катая жемчужину внутрь и к себе. Край жемчужницы полой удлиненной оборкой дублирует вас. Этот ваш поцелуй, размещенный туда и сюда на краю карусели, как выпуклый черный подвал, проникающий попеременно – и мед и слюда — разлипаясь, как ласты, ныряя, как в горло нарвал — А. Вертинский падает в пахоту танго, как плуга отвал. Юпитер
1 Я, Симпл, иду по дороге, в скобку сведен, как бритва меж пальцев, фоня, вибрируя и зеркаля. Я иду по светящемуся дну моря, усеянному раковинами. Я похож на вспышку оскала. Я ничего не хочу вспоминать. Не хочу больше ваших кораблей, ваших домов, ваших песен. Трупы в снегу, гноящиеся глаза матери – две звезды, снег и горечь во рту, золото Рейна в зубах… Я иду по высохшему дну моря, ввинчивая пружины под каблуки. Звезды пульсируют, как языки собак. Я держу ритм, puella, вот что главное – не сбиться с ритма. Заглядывай в бельма Смерти, но только не сбейся с ритма, потому что не властна над музыкой смерть, но сама становится ею. Я не умею жить, умирать тем более, все что умею, это не сбиться с ритма для тех других, что танцуют, как в пальцах бритва. Их немного, puella. – Она стояла рядом со львом, как на огне свеча, она раскрывалась, как двери, и складывалась, горяча, лев вился вокруг тебя – лампы косой нарез. Его зелен глаз, из пасти пчелы летят — голубые дюймы могил с глазами котят. Лев клубился вокруг тебя, как с причала в воду вонзается тело, если видеть из-под воды — сад золотых объемов с перевернутой в нем девой в бикини, схваченной за ноги с монгольфьера слюды. Лев стоял вертикальным дирижаблем, покачиваясь от внутренней темноты. Ты уселась рядом с ним на высоконогое кресло. Я никогда не видал твоего лица. На ретине горячий мяч выступил, как циклоп — Сим… – метаморфоза бежит внутри меня водомеркой — …плициссимус. Я понес на руках объем, где тело твое парило, лев распадался на пустого коня и дворца горящие окна. Я обвил тебя волосами и волоком ока, шея кончалась красным, и не понять, кто из нас Леда. Свет был Ледой, он выступал из собственного скелета. 2 Я рождаю тебя из пальца, как свечка, ты пляшешь, окутана ноготком и сном, я гоню вдоль ствола тебя – кванты и кварцы света, я тебя никогда не увижу, ты – пронзенная речка, инцеста блик между небом и провалившимся дном. Звезды ощупывают мне язык, как теченье – моржа. Лишь с золотом в правой руке левая невесома. Ты была как свет фар, выталкивающий задом из гаража фиат, удлиняясь, вернее – место его разлома, золотая с парящей царевной внутри баржа. Лицо твое увидать – дирижаблю в себя заглянуть или дому лопнуть окном вовнутрь в тиши. Я рождаю тебя из пяты, чтоб умерить прыть, чтоб свободней рухнули внутренние этажи. Я рискую тобой, как лампочкой под набирающим вес танком. Тридевятой бабочкой я летел, мускулистой пяденицей высоты, перепорхнут, трижды убит, лилов, как пустой вертолет тень несет, словно куст немоты. Я – зарытый ров. Волчья тень, скребущая брюхом теплей к земле, не стлалась ниже меня, приближающегося к тебе. Не убить мне лица, не увидеть, не выпрыгнуть на холме журавлем; как хворост, себя не снести к избе, я тобой топорщусь, как небом удод на прицельной резьбе. Я скажу тебе, что такое любовь — пятнистое слово, длинноногое слово – жираф бежит по зеленой траве, высоченная бровь, ныряя сверху собой, как ночной батискаф, он из трубок рогов выдут в лампы, в вольфрам в облаках. Он облеплен собой, разбросанная галактикой кость; как дерево веткой – в шагах, не быстрей, растет, и куда б ни пришел он, все равно – ты там будешь гость. Запутан в скелет, как в малины плеть луноход — он с неба сгрызает держащий там смерть гвоздь. вернутьсяПетр рубит сплеча. – Апостол Петр во время ареста Христа, защищая Учителя, отсек ухо одному из нападавших. вернуться…прорубает в монадах окна… – Речь идет о «Монадологии» Лейбница. Его теория монад отмечает, в частности, то, что любая монада герметична для другой монады, ее «окна задраены». вернутьсяУффици – знаменитая художественная галерея во Флоренции, собрание полотен художников итальянского Ренессанса. вернутьсяТы в белой рубахе. – Александр Вертинский, поэт и певец, эмигрировавший из России после Октябрьской революции и впоследствии вернувшийся на родину. Причем если эмигрировал он скорее на Запад, то вернулся – с Востока, из Китая, повторив Магеллана. Вероятно, с отсчетом времени что-то произошло так же, как и в случае первой кругосветной экспедиции. Имея при себе лишний «неразменный» день, поэт, быть может, по этой шуточной причине не был ни расстрелян, ни посажен. |
