2 Я стою на земле, где владыка – гном, где ундины играют в снежки и дают напиться, саламандра спирт зажигает и пляшет в нем, где эльф подставляет стеклянную рельсу под птицу, — и все подсвечено, как бег Аталанты, огнем. Задуй свечку-бабочку в фундаменте башни – творенье откатится колесом сломавшейся тачки, ли́ца метнутся от ног твоих, вошедших в ручей. …Это край мельниц, похожих на бутсу хавбека, на руку над сеткой, вместе – на homo ludens [55]. Птицы поют из всех скважин, из всех свечей. Я иду, на себя охотник, со змеей, заряженной в копчик, целюсь оком в звезду – в след затекает жижа. Я состою из лестниц и путей, и землю я леплю ногами, как мартышка. Прозрачной осенью расколотых, как звук ореха, листьев из черепа в тиши и сини выходит дева и идет в пяту — ее сквозь собственную вижу наготу, и смерти я учусь у мизерных подземных голубей, что из-за глаза выманил Орфей, как крыс. …Навстречу мне он в мельничном краю [56]шел, словно поезд, повторявшийся вагоном. Он прорывал собой все новые ходы, буравя воздух плотностью и пяткой, и тот рос горками, как будто от крота. Он был пружиною в избытке, и виток хотелось вжать в виток, чтоб стало меньше, чтоб только ободок остался вещи с бегущей стрелкой. «Я не дал напиться Тому, кто нес свой брус на Гору Скорби», — сказал мне Вечный жид. – «Я на бегу все грежу маткой и гнездом, зародыш, и след ступни наполню, перегнувшись, и в пятипалую утробу затеку — удар гвоздя запечатлеет вкладыш». 3 Я плыву по воздуху в нарзанной бутылке, Симплициссимус, ветвлюсь ручьем каменистой косы, гомункулус, протыкаю реторту мачтами рук и ног, завязываюсь в почки пороховыми клубами дыма, разлетаюсь ядрами зрения из теплых темниц черепа. Я витающий мозг, выращенная мысль. Через соломинку себя я выдувал, сражающегося на берегу, я был там яблоком на черном и плоском снегу, выстрелом колбы в мозг Левиафана, играющего уключиной с расплющенным лбом океана. Я в про́клятой роще рук иду, льняных, горящих, царапающих небо, мыслью собственной одет, мой каждый жест завинчен раковиной утр и разлетается, упав, на перламутр, и в пять пустот уходит, как кастет. Я рожаю буквы из-под языка – они движутся за глаза, как рыбки аквариума, и не заплыть вовне, я полон мгновенным золотом, как гроза. Где та, что сложит в слово однажды буквы во мне? — Тепло ее рук парит в вертолетах на белой Луне. Я стою на берегу океана, вглядываюсь в зеркальце, зажатое в кулаке — вижу свой же затылок, свечку, зеркальце, свечку, затылок — мягкий термос, щупальца серебряных удвоений — зонд, крышу мира проткнувший, упирается в хлам чулана, разбрызгавшись человечками в танго утреннего тумана. И та, которую утратил, сказала мне: «Взойди туда, где повесть о нас нетленна, меж Луной и мидией, — в конце пути найдешь себя как завязь». Шел самолет в закат сквозь бритвы прорезь. Луна
1 И та, которую утратил (ее я различал как эллипс, омытый золотистым светом, сходящий сам с себя – так, целясь, зияет ствол, но с рукоятки пистолета уже сбегает в линиях тепло). Та, что утратил я, сказала (я помню, в этот миг сначала сошел рисунок, вслед за ним тепло — оно кружилось в капельке винта, в которую упала, завита, жемчужина в дали аэродрома. Оно стояло, словно пустота стоит в том мраке посреди из альбома, где был дагерротип). Она сказала: «Утратившему верь. Для ниши целый мир — одежда, гипс, который держит форму. И от звезды до бабочки она, кружась смерчом и скрипнув половицей, изъятому, как явному, верна. Бог сохраняет все: гортань и звук, оленя с пулей, выкрик низкой чайки — они всецелы здесь, а не отчасти — одно в другом, и локон, и лицо. Дай руку мне, тебя зовет Луна». Конь, как на пулю, на меня нарос — в кентавра кожу вплыли дирижабли, и я расширился, как каплей трос, и ты была внутри дрожащей капли. Сорвавшись, я летел к Луне. И я вмещался в лабиринт коня и в каплю конем – и рос безмолвным теплым мозгом, с него стекая сребропалым человечком, — так стек с Земли однажды Ганимед, затвердевая олимпийским воском. 2 Она вышла из веретена отсутствия и стала Палладой, что тянется к кентавру пальцем, а он меняется, словно в огне газета, не попадая ни в одну из форм, пытаясь свет Ее уравновесить полой лодкой, торчащей на конце летящего копья, чей след назад ведет к глазам из света и волн. Себя внутри я обошел, как горн, и вышел на Звезду, застеленную платом. И мне навстречу шла со всех сторон та, что отерла кровь и пот с лица [57], и я глядел в нее, как в небо звезд, стремящихся ко мне, как вывернутый еж перебирает иглами, нащупывая свой центр, откуда он ушел, где спрятана ракушка мира. Я имя поднял на ладонь, гудящее, как шмель, — бежали волны по ладони, и резвились дельфины. Я поднял имя на ладонь и дунул на граммофонные бороздки и слизнул с них пыль, и имя стало львиной гривой, что нарастает вмиг на гильзу тела ныряльщицы, там, под водой, на берегу заката. Я Симплициссимус, мне в рот набита вата. Мне дальше не пойти, и я взмолился: «Господь Христос, которого не знает моя душа, дай мне пуститься в путь. Дай стать мне тем, кем хочешь Ты, чтоб стал, ради разграбленной Германии моей, соборов тех, что мне пронзили грудь, и пальцы их – из света и морей. Пусть затечет она, как воск или вода, или зародышем дельфина в ухо — смрад от повешенных летит сюда… И в мой скелет, как в вырванное ухо, сквозь это имя да войдет звезда!». вернутьсяHomo ludens – (лат.) человек играющий. вернутьсяНавстречу мне он… – Агасфер, Вечный жид, апокрифический персонаж, обреченный жить до тех пор, пока снова не встретит Христа, которому он не дал передохнуть у своего дома во время Крестного Пути. вернуться…та, что отерла кровь и пот… – Вероника, утершая лицо Христа по дороге на Голгофу. |
