2 Нас рассасывает земля, но небо накапливает нас. Я иду в блестящем плаще, глаза коромыслом, брючину рвет собака [52]. Я таю костью во времени, я вкладываю вес в небо мыслей, запуская свои самолеты любви – бабочки нас. Я перебрасываюсь туда, где меня нет, чтоб сильнее быть здесь. Я стою у начала движенья, в точке покоя, вознесенный в лифте молитвы бабочкой благодати. Я вглядываюсь в нее – история за спиной, как термитник шевелится – я могу ее изменить. Мускул глаза меняет ход миллионнолетнего фильма. Я стою на зеленой поляне, овальное зеркало блещет (у прабабки было такое) в моей руке. Оно – точка схождения водоворота вещи, сжимая ее психею до Имени в кулаке. Мир закручен в Него и отжат бельем классической речи. В этом овале – роща, Единорог, Человек у Галилейского моря с первой звездой — человек человеком идущий, чтоб стать человеком, как тот человек, который есть Бог. Человек, заступивший порог, танцующий на песке меж галатеей и высотой. Влетев вместе с бабочкой в зеркало, откуда – мир, я становлюсь бабочкой, она – Ахиллом. Мелькнув коленями яблок белей, не весит в руках ничего. Я, как нож осиянный, парю внутри воздушной могилы, рождаю галатею из сердца – финкой, рукояткой ее. Инцест для бабочки, любовник крыльев – она обливается девственностью, как румянцем — внутри нее стоит заколка неба, глазурь, солнцеловка, коралл. Мы переключены на небо, над которым богам не смеяться. Его колеблет Нарвал. Нас с тобой выбьет любая капля на асфальте, реке, на яхте, идущей в ночь, как медаль, от которой отделена ее держащая в клюве цапля, стоящая, как собор над рекой, с уходящим прочь буксиром. И слизывает с этой каплей Бога юдоли дочь. 3 Я думал, что догнал, но ты обогнала мизинец. В мускульном небе с перехваченным бицепсом скрипки-тверди твоим дюймом можно соединить встречу Сикстинских перстов в воздухе Бога, в облаке человека. Мы летели в сияющей круговерти. И звезды из-за спины – смотрели в мое лицо. Девять сфер, что мы миновали, вставали в зеркале кометой над асканийской каменной бабой, расширяясь водоворотом, направленным взрывом на тебя, вырванного драгой со дна, перелитого в золото новых ребер, и ты был ямой. И я пошел наклонной башней вдоль степи с остатками городов, черепков, самолетов, мельниц, я был ступней в колготах фиалковой любви, как голубь неба среди нервных колокольцев, но черный шел водоворот в крови. Как сталагмит на роликах, я был под новым небом в жажде сталактита. Я был, как лес, настроенный на дым в глазу кота, что цвел в зрачке Хариты, и тот, ворвавшись в глаз быка, застыл. Как гений роликов с балансом над мизинцем, под небом отраженья с золотой я плыл монеткой в свечку вросшим принцем, растущий жестом, как нарвалом китобой, и Бог из бездны говорил со мной. И Имя мне ощупало язык. И я рванулся вверх. И мой двойник тянул свой палец к моему вниз головой, меж двух перстов горел огонь двойной — двух бабочек крутящийся родник. И путь, что я прошел, меня разжал дугой, и, застонав, словно гимнаст с трамплина, воронкой нижней я взошел к другой — небесной. Бабочки совпали, словно имя любви. И в нем я слился сам с собой. Книга вторая
Passion[53] Земля 1 Река роняет в себя бархатные глаза — когда нет над ней никого, она смотрит сама. Утреннее солнце, как сразу все точки воздуха накрывшая стрекоза, сажает округу на воздух у подножья холма, где Симплициссимус [54]вонзил колено в гальку. В дорогу он вдет, как муха в восьмерку вибраций. С ангелом схватку найти, пузырящий ее исток возможно лишь спицам жестов, разошедшихся небом, — сходясь, они вяжут внизу бицепсы, пальцы, висок, мышцы бедер, кольца волос, красное нёбо, кожу мотоциклетной куртки, «Дукатти», бороздящий асфальт, Симплициссимуса, забывшего про стон блаженства, забывшего про тенор мельниц, про альт ручьев, забывшего про все, кроме расколотого жеста. Симплициссимус борется со стеклянным ангелом на каменистой косе. Подвешен за волосы к воздуху дирижаблями, он нападает, не прикасаясь к росе пятой, ступни болтаются, как у повешенного над свечой. Он вламывается в стекло отраженьем цапли, одевает двойника на себя, как речку, рывком. В кафе под Адлером я, Симпл, рядом с девой, пахнущей Kenzo, уткнувшись лбом в прозрачную пластмассу, следя за пузырящимся нарзаном, где в каждом пузырьке мое лицо бежит наверх, чтоб, лопнув, влиться в пусторебрый воздух. Мы дышим – лицами. Я дерево, разросшееся, как атлет на берегу реки, – на каждой ветке шелестит цветок из Симпла. Но если их вложить в глазницу Бога, как матрешку, то, может быть, взойдет то древо-человек, просвеченный рассветным взглядом Бога. Он есть во мне, меня он окружает, как Иова синее ущелье-крокодил, и фас его затылок созерцает с подковы глобуса – небесных Фермопил, и ось, пройдя меня насквозь, пронзает втулку мира. вернуться…брючину рвет собака. – См. картинку аркана «Дурак» в некоторых колодах карт Таро. вернутьсяPassion – «Страсти»; музыкальный жанр; так называл свои фундаментальные евангельские оратории-оперы Бах. «Passion» повествуют о страданиях и последних днях Иисуса Христа на Земле. вернутьсяСимплициссимус – Наипростейший, главное действующее лицо одноименного романа немецкого писателя Гриммельсхаузена, описывающего апокалипсис Тридцатилетней войны. |
