Ее тело содрогается от рыданий. Кошмар становится все более осязаемым. Я вижу их — бывших подруг, тех, кто предал ее доверие. Они смеются, шепчут гадости, отворачиваются.

— Тише, — шепчу — я с тобой.

Постепенно образы становятся ярче. Сомин стоит одна, а те, кому она доверилась, уходят, смеясь. Но теперь я здесь. Я вижу каждую слезу, каждое трепетание ее ауры.

— Я не оставлю тебя, — повторяю я, пока она кричит, пока тьма пытается поглотить нас обоих.

И вдруг что-то меняется. Словно невидимая стена начинает рушиться. Я чувствую, как ее страх становится моим, как ее боль становится общей.

— Прости их, — шепчу я, — иногда люди причиняют боль, не понимая, что делают.

Ее дыхание становится ровнее. Кошмар начинает рассеиваться. Я вижу, как образы предательниц тают, как их смех превращается в эхо.

— Я здесь, — повторяю я снова и снова, пока ее судорожное дыхание восстанавливается.

Когда она наконец открывает глаза, в них больше нет того первобытного ужаса. Только удивление и что-то похожее на благодарность.

— Спасибо, — шепчет она, и я чувствую, как что-то внутри меня отпускает.

Мы оба сорвали свои маски. И, возможно, это начало нашего понимания, принятия, исцеления.

…

Этим же вечером мы устроились на нашем уютном диване, накрытые одним пледом, и наполнили свои бокалы вином. Мы разговорились по душам. Сомин доверилась. Так я узнал об еще одном ее горе.

— Знаешь, я всегда мечтала стать писательницей, — тихо говорит Сомин. — С самого детства представляла, как создаю свои истории, делюсь ими с миром. Но мама видела во мне только музыканта. Но я лишь рождала мрачные романсы, наполненные душевной болью и любовными терзаниями. Ты ведь знаешь, на самом деле мне нравилось придумывать историю, глядя на один лишь фэнтезийный арт, в котором я увижу что-то большее, а детали дорисует воображение.

Я увижу историю и напишу ее. А из полученного сюжета еще и музыку, которую отражу игрой на скрипке. В этом я находила свое увлечение и за которое не раз получала пощечину. Не в буквальном смысле. А язвительными словами, которые больно ранили.

Ее голос дрожит, когда она рассказывает о таинстве своего творчества…

— Когда моей мамы не стало, принялась нагнетать тетя, — продолжает она. — Она как будто живет в каменном веке, обходится без гаджетов, игнорирует существование Сети. Для нее «интернет» — вроде сложной математики для двоечников.

Я вижу, как боль от этих воспоминаний искажает ее лицо.

— А ее слова… «Если я о тебе ничего не слышала, значит ты никто!» — Сомин в ярости, в ее голосе слышится сталь.

Начинаю понимать, почему она замкнулась в себе.

Решаю действовать. Одалживаю ее тело на время, оставляя наблюдать со стороны.

Попытка первая. Врываюсь в сознание тети, которую, казалось, авария племянницы даже не тронула. Она не ожидает такого сна, начинаю прокручивать моменты, доставившие Сомин душевную боль. Оказывшись в теле девушки, пробую с мягкого подхода:

— Что конкретно ты пытаешься до меня донести? Не самое твое лучшее выступление, но что ты хочешь, чтобы я сделала, чтобы такая беседа больше не повторилась?

Женщина огрызается:

— Ты все еще пишешь свои глупые истории? Кто их вообще читает?

Отматываю время назад и пробую другой подход. Попытка вторая.

— Ой, прости, ты не виновата, что из-за некоторого незнания о том, как устроена современная писательская индустрия, ты испытала такие противоречия и сложности в чтении моих рукописей.

Тетя язвит:

— Индустрия? Какая еще индустрия? Писать книги — это не работа, а баловство!

Снова упираюсь в стену непонимания.

Попытка третья.

— Не слышала обо мне? С такой поддержкой еще долго не услышишь! Ты в курсе, что издания диктуют свои правила, как должен выглядеть современный замысел? Твоя любимая классика осталась в классике!

Тетя с презрением бросает следующий вызов:

— Классика — это единственное, что имеет значение. Твои современные выдумки — просто мусор!

Теряю терпение.

Попытка четвертая.

— Слышь, тетя! Тебе комфортно жить с мозгом рептилии? У тебя что, принцип «бей или беги»? Как ты вообще существуешь, будучи такой деструктивной?

Безвкусно одетая рыжая и толстая карга с ярким макияжем, коей из себя представляла родственница Сомин, приходит в бешенство:

— Кто ты такая, чтобы меня судить? Я знаю, что из себя представляет нормальная литература!

Попытка пятая.

— Так-так-так, и что это было? Не могу сказать, чтобы мне нравился твой тон, но все равно не хочу ничего упустить.

Тетя заметно устала, вдруг отвернулась и буркнула:

— Нечего тут упускать. Твои фантазии никуда не приведут.

И снова я отматываю время назад. Пробую. Обжигаюсь. И снова пробую. Итак еще несколько раз, каждый по-новому.

Попытка десятая.

— Твое видение ситуации искажено собственными предрассудками, а еще твое поведение иррационально, ты — страшный бытовой псих.

Тетя кричит:

— Как ты смеешь так со мной разговаривать⁈

— Я тебе все объясню, только смени тон. Когда ты так иррационально себя ведешь, мне хочется сбежать.

Тетя насмехается:

— Сбегай. Никто и не держит.

— Твои слова имели бы больший вес, если бы ты вдумчиво и рассудительно донесла свою мысль.

Карга заупрямилась:

— Мои слова всегда имеют вес! А твои — пустой звук!

В конце концов срываюсь:

— Как же я сочувствую, что тебе приходится унижать даже родную кровь, чтобы хоть как-то самоутвердиться.

Тетя в ярости:

— Унижать?

— Знаю, ты привыкла самоутверждаться через унижение над другими. Ты всегда бесчинствовала, потому что ты ГЛУПАЯ! Готова услышать, что я скажу? Сперва остынь и приведи свои веские доводы. А потом будь готова держать мой веский довод.

Но даже это не пробивает ее броню!

Я устало возвращаю тело Сомин. Она смотрит на меня с благодарностью в глазах.

— Спасибо, что попытался.

— Знаешь, иногда люди не меняются. Но важно то, что ты изменилась. Ты нашла свой путь, несмотря на их мнение.

Сомин улыбается. Впервые за долгое время искренне.

— Да, ты прав. Я всегда хотела писать. Писать то, что нравится мне самой, а не то, что ищут издатели.

— И ты будешь писать. Потому что это твое призвание. И еще. Знаешь, — говорю я, глядя в ее глаза, — твоя тетя никогда не поймет. Но это не значит, что ты должна отказываться от своей мечты.

Сомин кивает, словно впервые осознавая эту простую истину.

— Я всегда думала, что нужно получить ее одобрение и поддержку, — признается она. — что без ее признания я ничего не стою.

— Но ты стоишь гораздо больше, — отвечаю я. — Твоя ценность не определяется чужим мнением.

Мы молчим некоторое время, каждый погруженный в свои мысли.

— Может, пришло время написать новую историю? К примеру о таком месте, как это? — предлагаю я с легкой улыбкой.

Сомин смеется, и этот смех звучит как музыка.

— Да, пожалуй. И пусть эта история станет моим способом исцеления.

Она достает блокнот и начинает писать. Первые строки рождаются легко, словно сами собой.

Я наблюдаю за ней, чувствуя, как внутри растет надежда. В этот момент я понимаю: иногда самые тяжелые битвы мы ведем не с другими, а с самими собой. И победа над собственными страхами — это первый шаг к настоящей свободе.

А Сомин. Она уже сделала этот шаг. И теперь ее история только начинается.

Но, кажется, я израсходовал добрую половину желаний, как нас предупреждали: одна попытка — равно исполнение одного желания.

Что я только что видел?

[Сонни]

На своем посту наблюдаю за происходящим через магию отражений. Наши гости только что покинули Петлю Забвения.

«Правильно ли Дехо поступил?» — этот вопрос не дает мне покоя. Пульгасари известен своей любовью к темным романсам, но в этот раз… В этот раз все кажется слишком личным.

Чем больше я наблюдаю за Дехо, тем отчетливее понимаю — его интерес к истории Сладкой Жрицы не случаен. В его поведении проскальзывают нотки личной заинтересованности, которые раньше были незаметны.