Лисица коварно рассмеялась:

— Помните: чем сложнее будут желания, тем интереснее будет наблюдать за вашими попытками их исполнить, затем наклонилась ближе: — И помни, красавчик, каждое невыполненное желание — шаг к вашей вечной жизни здесь.

С этими словами нечисть исчезла, оставив смертных наедине с их судьбой.

Хванмин посмотрел на кольцо в своей руке. Треснувший камень пульсировал слабым светом, словно живое сердце.

Сомин молчала, но в ее глазах читалось нечто новое. Возможно, это было начало чего-то, что изменит их обоих.

А где-то уже вдалеке Сухо и Дехо предвкушали развлечения, которые принесет это пари. Ведь чем коварнее будут желания, тем больше удовольствия они получат от наблюдения за страданиями смертных. И тем ближе будут к своим собственным целям.

Первые желания антифанатки

[Хванмин]

Я стоял перед зеркалом, не в силах поверить в происходящее. Мои идеальные черты лица начали искажаться, словно кто-то невидимый тянул их в разные стороны.

Сначала появились едва заметные морщинки у глаз. Потом кожа начала терять свой здоровый блеск. Шрамы, о которых я даже не подозревал, проступили на щеках.

— Смотри, как ты прекрасен! — голос Сомин сочился ядом.

Я схватился за лицо, чувствуя, как оно теряет привычную форму. Десятилетия работы над имиджем, тысячи часов в салонах красоты — все рушилось на глазах.

— Ты довольна? — мой голос дрожал от ярости и унижения. — Теперь я урод! Все те, кто восхищался мной, отвернутся.

Она лишь усмехнулась, наслаждаясь моей агонией. А внутри меня что-то сломалось.

— Может, теперь я хоть немного похож на человека? — прошептал я, глядя ей в глаза.

Ее улыбка дрогнула. Впервые я заметил проблеск сомнения в ее глазах.

Я отвернулся от зеркала, чувствуя, как непрошенные слезы жгут глаза.

Хорошо, что практически сразу мое лицо вновь сделалось нормальным и привычным. Но, Сомин как будто разозлилась и теперь потребовала спеть без автотюна. Без обработки, без фильтров, без всего, что делало мой голос идеальным.

— Спой! — приказала она.

Я закрыл глаза, собираясь с силами. Настоящий голос, не отфильтрованный, будто не такой идеальный. Как же! Она была неправа. Я не притворялся.

Но почему дрожит мой голос? А, может, это не тот безупречный вокал, к которому все привыкли?

Сомин замерла. Когда песня закончилась, в комнате повисла тяжелая тишина. Я открыл глаза и увидел в ее взгляде что-то новое. Что-то, чего раньше не было.

— Покажи свое самое постыдное воспоминание, — снова потребовала она.

Мы оказались в темном подъезде. Маленькая версия меня рыдала, а мать кричала:

— Ты должен быть идеальным! Ты должен соответствовать!

Я чувствовал, как слезы катятся по щекам. Это было слишком личное, слишком болезненное. Воспоминания, которые я пытался забыть всю жизнь.

Сомин смотрела, не отводя глаз. Она видела все: и мои слезы, и отчаяние маленького мальчика, который просто хотел быть любимым. Она просто вырвала мне душу этим унизительным желанием!

Сомин смотрела на меня, и в ее глазах я впервые увидел не ненависть, а что-то похожее на понимание. Но она быстро спрятала это чувство за маской равнодушия.

— Еще не все, — холодно произнесла она. — Теперь ты станешь невидимым для всех, кроме меня.

Пространство вокруг стало меняться и исказилось, пока мы перемещались в наш мир. Но это всего-лишь иллюзия, ведь время странно ускорилось, а мы оставались стоять на месте, пока происходил полнейший абсурд. Фанаты проходили мимо, не замечая меня. Мои менеджеры искали, но не могли найти. Мое пребывание среди них сделалось обманчиво-призрачным.

Только Сомин оставалась моей связью с реальностью.

— Зачем ты это делаешь? — спросил я, когда мы «вернулись». — Чего ты хочешь добиться?

Она долго молчала, отвернувшись и принявшись смотреть в окно.

— Я хочу, чтобы ты понял, каково это — быть отвергнутым, — наконец произнесла она. — Хочу, чтобы ты почувствовал ту боль, которую причинил мне.

— Я причинил тебе боль? — мой голос дрогнул. — Ты даже не дала мне шанса объясниться.

Сомин резко повернулась ко мне:

— Объясниться? О чем ты говоришь? Ты разрушил мою жизнь!

— А ты разрушила мою! — я не выдержал и повысил голос. — Думаешь, мне легко быть тем, кем я не являюсь? Думаешь, мне нравится улыбаться и делать вид, что у меня все отлично?

Она замерла, словно впервые услышав мои слова.

— Ты… ты говоришь серьезно?

— Да, черт возьми! Каждый день я играю роль. Каждый день я притворяюсь идеальным. Но внутри я такой же человек, как и ты. Со своими ранами, болью и страхами.

Сомин медленно подошла ко мне, устремила долгий взгляд.

— Я переступила черту. Прости, — прошептала она неожиданно. — Наверное, я видела только то, что хотела видеть.

Я поднял голову, не веря своим ушам.

— Прости, — повторила она. — За то, что была так жестока.

В этот момент что-то внутри меня надломилось. Не от боли, а от облегчения.

Кольцо на моем пальце замерцало ярче. Может быть, это был знак того, что я все делаю правильно?

— Спасибо, — тихо вторил я. — Спасибо, что нашла в себе силы извиниться.

Первая ночь

[Сомин]

Мы сели на диван, и я не знала, что делать. Только что я извинилась перед человеком, которого ненавидела больше всего на свете. А он… он принял мои извинения.

«Спасибо, что нашла в себе силы извиниться», — его слова до сих пор звучали в моей голове.

Я не могла поверить, что все это происходит на самом деле. Столько лет я копила в себе злость и обиду, а теперь мы сидим рядом.

— Знаешь, — прошептала я, — иногда мне кажется, что за нами кто-то наблюдает.

Хванмин кивнул, не отрывая взгляда от окна:

— Здесь все не то, чем кажется. Эта Амуртэя не так прекрасна, как о ней говорил Вееро. Хотя, может, мы еще не все видим.

Я вздрогнула, заметив движение за стеклом. Что-то темное промелькнуло там, оставив после себя шлейф из теней.

— Услышал от лисицы Сухо… — тихо произнес Хванмин — что Вееро как тень, что скользит между мирами, выхватывая души для своего суда.

Я поежилась. В его словах было что-то зловещее, но в то же время притягательное.

Мы сидели молча, наблюдая, как за окном сгущаются сумерки. за витражными стеклами нашего жилища незнакомый мир стал окрашиваться в странные, неестественные цвета заката. Где-то вдалеке послышался гул ветра, будто нашептывающего древние тайны.

— А что насчет Сонни? — спросила я, в мыслях отмечая, что молодой человек возможно наш ровесник, в общем-то, как и сам Вееро. Они просто невероятны.

Я таких притягательных экспонатов только в фэнтези артах могла увидеть. В особенности, Сонни. Он будет красивее всех известных мне топовых айдолов. Даже безупречнее холодного Хванмина. От Величественного исходило такое чарующее тепло, будто сам он хотел обнять все миры на свете и любить, любить, любить… Безгранично. Или мне так показалось?

Хванмин повернулся ко мне:

— Я так понимаю, Сонни — глаза и уши Вееро. Каждый наш шаг, каждое слово — все фиксируется.

От предположения Хванмина по моей коже поползли мурашки ужаса. А что, если они и мои мысли сейчас услышали о себе? Стыдоба-то какая!

Внезапно я заметила движение внизу. Что-то темное и бесформенное скользило между скал.

— Что это? — прошептала я, кивком головы указывая на окно.

Хванмин напрягся:

— Не хочу даже знать. Лучше не задавать лишних вопросов.

Мы снова замолчали, прислушиваясь к странным звукам, доносящимся из темноты. Где-то вдалеке раздался протяжный вой, от которого по спине пробежал холодок.

Ночь в Амуртэе была особенной. Звезды здесь светили иначе — холодным, синим светом. А необычйно яркая желтая луна была так близка, словно готова поглотить нас целиком.

Когда усталость взяла верх, мы разошлись по разным углам комнаты. Перед сном я еще раз посмотрела в окно. За стеклом мелькнула тень, и я могла поклясться, что услышала смех.