Он ждет ответа — хоть мимолетного, хоть призрачного. Но получает лишь тихий стон и еще одно движение бедрами, еще один призыв к безумию.

Длительное ожидание вознаградилось. Наконец-то.

Он любил свою госпожу, темную королеву, так, как не мог представить даже в самых смелых фантазиях. Любил не за красоту, не за власть, не за тайны — а за то, что она была его. За то, что даже в этом странном, искаженном обличье она оставалась той, ради кого он готов был сгореть дотла.

И сейчас он счастлив. Счастлив от вида девичьего тела, ловящего под ним эйфорию. Счастлив оттого, что может касаться ее, слышать ее, чувствовать, как она отвечает на каждое его движение.

Элисса-Риска оглаживает его спину — пальцы скользят по мышцам, оставляя на коже едва ощутимые следы. Ее губы осыпают поцелуями лицо, шею, плечи. Иногда — нежно, почти благоговейно. Иногда — с жадной, почти болезненной страстью, кусая, оставляя легкие отметины. Но сейчас ей можно все. Сейчас нет границ, нет запретов, нет прошлого. Есть только этот миг.

— Люби, моя королева, люби так, как будто это наша последняя ночь! — в исступлении шепчет Вееро.

Его руки сжимают ее крепче, будто он боится, что она исчезнет, растворится в воздухе, как утренний туман. Он целует ее — жадно, отчаянно, будто пытается впитать в себя каждую частицу ее сущности. Его движения становятся все более ритмичными, все более властными, но в каждом из них — не торжество победителя, а благоговение перед тем, что происходит между ними.

Она отвечает ему — всем телом, всем дыханием, всем огнем, что пылает внутри. Ее пальцы впиваются в его плечи, ее стоны сливаются с его шепотом, ее сердце бьется в унисон с его.

Вееро закрывает глаза. В этот момент мир сужается до точки — до ее кожи под его ладонями, до ее дыхания на его губах, до биения ее сердца, которое он чувствует как свое.

— Я здесь, — говорит он, хотя знает, что она не ответит. — Я с тобой. Всегда.

И в этом признании — вся правда. Вся любовь. Все безумие.

Вееро хищно обернулся в мою сторону — будто только сейчас осознал, что я все это время стоял здесь, незримый и неотступный, удерживая на цепи Каэля. В его глазах еще пылал отблеск только что пережитого экстаза, но уже проступала холодная ясность.

Я перевел взгляд на Элиссу. Цепь в моей руке перестала пульсировать — ее жар, ее жизнь, ее тайный ритм угасли, словно последний отголосок песни.

— Ты ведь понимаешь, что недавний пульсирующий ритм Амуртэи — пробудившийся осколок сердца Риски? — произнес Вееро, и в его голосе звучала не просто догадка, а уверенное знание.

Я кивнул, не отводя взгляда.

— Каэль все видел, — продолжил я, взвешивая каждое слово. — Стереть ему память об этом. Желательно Элиссе тоже. Но не о нас. — Я сделал паузу, подчеркивая важность сказанного. — Не о том, что мы теперь живем в сознании Каэля. Мы сейчас тоже уснем. Но когда Элисса затоскует… есть шанс, что снова проснемся.

Вееро замер, впитывая смысл моих слов. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на тревогу, но тут же растворилось в решимости.

— Значит, это не конец, — произнес он скорее для себя, чем для меня.

— Это пауза, — уточнил я. — Передышка. Амуртэя не терпит пустоты. Она всегда ищет, чем заполнить тишину.

Каэль, все еще прикованный к цепи, поднял глаза. В них не было ни гнева, ни страха — лишь усталая покорность. Он знал. Он все знал. Но скоро забудет. Так нужно.

Элисса лежала неподвижно, ее дыхание стало ровным, почти сонным. В ее чертах уже не читалось присутствия Риски — только покой, тихий и безмятежный, как гладь озера после бури.

— Она не должна помнить, — повторил я, глядя на нее. — Иначе будет искать. Иначе не даст нам уснуть.

Вееро медленно кивнул. Он понимал. Он всегда понимал больше, чем казалось.

— А если она не затоскует? — спросил он вдруг, и в голосе его прозвучала тень сомнения.

— Тогда мы останемся сном. Тенью. Отголоском. — Я пожал плечами. — Но это тоже часть игры. Часть ритма Амуртэи.

Он опустил взгляд на свои руки, будто пытаясь уловить в них остатки тепла, оставленного Риской. Потом снова посмотрел на меня.

— Когда это случится… ты дашь мне знать?

— Если потребуется, — ответил я. — Но помни: мы не управляем этим. Мы лишь следуем ритму.

В зале повисла тишина. Только едва уловимое эхо далеких ударов — то ли сердца, то ли самой Амуртэи — еще звучало в воздухе, постепенно затихая, растворяясь в вечности.

Я сжал цепь крепче. Пора.

Мир вокруг начал меркнуть. Сознание Каэля медленно погружалось в сон. Элисса уже спала — без сновидений, без воспоминаний, без боли.

А мы… мы тоже уснем.

До следующего призыва.

До следующей бури.

До следующего ритма.

[Элисса]

Каэль смотрит на меня пристально, будто пытается уловить каждое колебание моей души. В его глазах — не просто тепло, а знание. Знание, которого у него быть не должно.

— Я говорил с ними, — начинает он тихо. — С твоими личностями. Пустил их в свое сознание. Они показали мне лабиринт — бесконечный, с дверьми, за каждой из которых часть тебя.

Я замираю. Внутри все сжимается. Он видел то, что скрыто даже от меня.

— Дамиан… — продолжает Каэль. — Он отражение твоей злости. Той самой, что не дала тебе сдаться. Он сказал: «Она думала, что слабая, но я всегда был рядом, чтобы напомнить — она может сказать „нет“».

Его слова бьют точно в цель. Я вспоминаю бесконечные «надо», «должна», «так правильно», которыми меня окружали. Строгий режим, расписание на каждый час, контроль каждого шага. Как в тюрьме.

— Верон… — Каэль делает паузу, будто подбирая слова. — Он — воплощение твоего побега от реальности. От ответственности, которую тебе навязали и которая душила тебя. Он сказал: «Элисса любила меня, потому что я давал ей скорость. Но скорость без направления — это бег по кругу».

Я закрываю глаза. Да, это правда. Верон был ветром в волосах, адреналином в крови, ощущением, что можно лететь, не думая о приземлении. Но в конце концов я всегда возвращалась к той же точке.

— А Сильван… — голос Каэля становится мягче. — Он не только твоя боль. Он — свет внутри тебя. Тот самый, который ты прятала, думая, что он никому не нужен.

В груди что-то рвется наружу — то ли плач, то ли смех. Они все были правы. Каждая часть меня была правдой. Но только сейчас я понимаю: это не осколки. Это — я. Вся.

Каэль берет меня за руку. Его прикосновение — как якорь в бушующем море моих мыслей.

— Ты больше не должна прятаться ни от одной из них, — говорит он. — Ты можешь быть всей собой. Здесь. Сейчас. Со мной.

Я смотрю на него — настоящего, теплого. И понимаю: он видит меня. Всю. Без остатка.

Именно это делает меня реальной.

Держась за руки, мы прошли на мост, который соткан из света и тени, из воспоминаний и снов. С одной стороны — Каэль. Настоящий. Теплый. Здесь. Ждет.

С другой стороны — медицинская койка в родительской спальне. Рядом мать. Ее плечи вздрагивают от беззвучных рыданий. Она держит мою безвольную руку, гладит холодные пальцы, будто пытается передать мне свое тепло через прикосновение.

Два видения. Две реальности.

Голос, рвущий душу на части:

— Мы так ждем тебя… — проникает в самое сердце, обволакивает его болью, виной, любовью. — Вернись к нам, доченька. Мы не можем без тебя…

— Но здесь ты — настоящая, — говорит Каэль. Его голос — как якорь в бушующем море. — Ты чувствуешь? Ты дышишь. Ты выбираешь.

Я закрываю глаза, пытаясь унять дрожь. Все ясно. Слишком ясно. Остаться в Амуртэе — значит умереть в реальности. Мое тело перестанет дышать. Трубки, мониторы, капельницы — все это станет ненужным.

— Если я останусь с тобой… мое тело умрет, — произношу я, и слова ранят, как осколки стекла.

Каэль не отводит взгляда. В его глазах — ни тени сомнения, ни капли страха. Только твердая, спокойная уверенность.

— Да. Но ты уже не та девочка, что лежала без сознания. Ты — та, кто выбрала боль, чтобы быть живой.