Перед мной стоит Дамиан. Его глаза горят нечеловеческим огнем, а голос звучит, будто раскаты далекого грома:

— Ты слишком мягок. Покажи ей силу. Заставь ее бояться и любить.

Слова ударяют в грудь, словно удары молота. Во мне вскипает ярость — чужая, но такая притягательная. Пальцы сами сжимаются в кулаки, а в висках стучит один-единственный ритм: «Будь сильнее. Будь опаснее. Будь тем, кого нельзя отпустить».

Я вырываюсь из этого пламени, едва не спотыкаясь. Лазурная дверь манит прохладой. Я вхожу — и тут же оказываюсь на краю бездны. Ветер свистит в ушах, а передо мной, ухмыляясь, стоит Верон.

— Беги с ней. Разрушь эти стены. Жизнь — это скорость, — его голос — звон бубенцов на ветру. — Зачем ждать? Зачем думать? Прыгни — и мир расцветет!

В жилах вспыхивает безудержный азарт. Мне хочется рвануться вперед, сломать все, что мешает, унестись в неизвестность, схватив Элиссу за руку. Пульс учащается, дыхание становится прерывистым — я почти чувствую вкус свободы на губах.

Но я отступаю. Оглядываюсь. Серая дверь ждет.

За ней — тишина. Абсолютная, всепоглощающая. Сильван сидит в кресле, будто вырезанном из тени. Он не говорит ни слова. Просто смотрит. И этого взгляда хватает, чтобы меня сковало ледяное спокойствие.

— Молчи. Смотри. Она сама придет к тебе, — его шепот пробирает до костей, но не пугает. Он успокаивает.

Я замираю. Все мысли исчезают. Остается только ожидание. Только созерцание. Только бесконечное «сейчас».

И тогда я понимаю: они говорят одновременно. Их голоса сливаются в один — мощный, многоголосый, неумолимый:

— Мы — ее правда. Ты — лишь проводник.

Я открываю глаза.

В комнате все так же темно. Лишь за окном мерцают звезды Амуртэя — холодные, равнодушные. Но я чувствую: что-то изменилось. В зеркале напротив мелькают отблески — то алые, то лазурные, то серые. Они вспыхивают в моих зрачках, будто угли, которые еще не готовы погаснуть.

Прикасаюсь к груди. Сердце бьется ровно, но внутри — три ритма. Три пульса. Три голоса, которые теперь всегда будут со мной.

Я глубоко вдыхаю. Выдыхаю.

— Я готов, — говорю я в пустоту. Или себе. Или им. — Я буду проводником.

Тени в зеркале мерцают в ответ.

Каэль, моя бесконечная страсть четырех пламень

[Элисса]

(пламя Дамиана)

Я просыпаюсь от странного ощущения — будто в комнате стало труднее дышать. Воздух словно сгустился, наполнился едва уловимым треском, как перед грозой. В полумраке наши покои кажутся чужими: тени ложатся непривычно, углы будто заострились, а зеркало у стены мерцает так, что взгляд невольно скользит к нему, хотя я стараюсь не смотреть.

Каэль спит рядом. Его дыхание неровное, прерывистое. В первый момент мне хочется прикоснуться к нему, убедиться, что все в порядке. Но что-то останавливает. Что-то в его лице — в плотно сжатых губах, в напряженных складках у бровей — заставляет меня замернуть.

Я тихо встаю, обнимаю себя за плечи. Холодно. Слишком холодно для этой комнаты, где камин обычно держит тепло до рассвета. Подхожу к окну. За стеклом — беззвездная ночь Амуртэя, черная, как чернила. Ни огонька. Ни звука.

— Каэль… — шепчу, не оборачиваясь.

Он не отвечает. Но я слышу, как меняется его дыхание. Становится глубже. Резче.

Я оборачиваюсь.

Его глаза открыты. Но это не его взгляд. В зрачках вспыхивают и гаснут алые отблески, будто внутри него горит чужой огонь.

— Каэль? — мой голос дрожит. — Что с тобой?

Он садится. Движения резкие, непривычные. И говорит — но не своим голосом:

— Хватит болтать. Ты знаешь, чего хочешь. Действуй.

Это не он. Это Дамиан. Я узнаю эту интонацию — властную, жесткую, требующую подчинения.

— Это не ты… — я отступаю на шаг. Сердце колотится где-то в горле.

Он поднимается одним плавным, почти хищным движением. В его позе — ни капли прежней мягкости, ни тени сомнения. Это уже не мой Каэль. Это сила, облеченная в его плоть.

— Ты дрожишь, — его голос звучит ниже, грубее. — Но не от холода.

Я пытаюсь сделать шаг назад, но он оказывается рядом мгновенно. Его пальцы смыкаются на моем запястье — не нежно, не осторожно. Это не прикосновение — это утверждение. Я чувствую, как под его хваткой пульсирует кровь, будто пытаясь вырваться наружу.

— Отпусти… — шепчу я, но мой голос тонет в гулком стуке сердца.

— Нет. — Он притягивает меня ближе. Его дыхание обжигает кожу. — Ты ведь скучаешь по моему пламени. Это правда.

Он толкает меня к стене — точно, как в тот раз, когда я почувствовала холод камня спиной и его жар перед собой. Его ладонь ложится на мою шею — не душит, но держит, напоминая: сейчас все зависит от его воли.

— Смотри на меня, — приказывает он.

Я открываю глаза. В его зрачках — алое пламя. Оно пожирает меня, но в то же время притягивает, как бездна.

— Ты уже знаешь, что такое моя сила. И обещала повторить… — его губы касаются моего уха. — Хочу тебя. Всю. Ты все еще моя.

Его пальцы скользят по моей коже — не ласкают, грубо исследуют. От каждого прикосновения — ожог, как от клейма. Я вздрагиваю, но он не останавливается.

— Боишься? — его шепот пробирает до костей.

Я молчу. Потому что это уже не страх. Это — притяжение. Это — падение в бездну, которое я сама выбирала.

Он наклоняется ближе. Его губы находят мои — не целуют, а кусают. Я вскрикиваю, но он удерживает меня, не позволяя отстраниться. Его руки скользят ниже, и я чувствую, как мир вокруг рассыпается на осколки. Остается только он. Только его сила. Только его власть.

— Скажи это, — его голос звучит глухо, почти угрожающе. — Скажи, что хочешь этого.

Мое тело отвечает раньше разума. Оно изгибается, тянется к нему, подчиняется ритму, которого я не выбирала.

— Хочу… — мой голос звучит хрипло, почти неразличимо. — Хочу…

Он улыбается. Это не добрая улыбка. Это оскал хищника, который наконец поймал добычу.

— Хорошо, — он наклоняется ближе. — Тогда ты получишь все.

Дамиан в теле Каэля с легкостью — будто это ему ничего не стоит — подхватывает меня и усаживает себе на бедра. Не спрашивая, яростно врывается внутрь. Я вскрикиваю от болезненного ощущения, которое наполняет меня тягучей эйфорией. И я дрожу в его руках от этой эйфории.

Его движения становятся резче. Каждый толчок — как разряд, как удар молота по наковальне. Сначала — острая, колющая боль, пронзающая насквозь. Потом — волна, горячая, тягучая, разливающаяся по венам вместо крови. Она накатывает, отступает и возвращается с новой силой, превращая кости в расплавленный воск.

Мое дыхание сбивается. Я впиваюсь пальцами в крепкую спину, чувствуя, как под кожей перекатываются напряженные мышцы. Каждое его движение отзывается во мне раскаленным эхом — то обжигающим, то убаюкивающим, то вновь рвущим на части.

— Ты моя, — его слова звучат как приговор. — И ты это знаешь.

Я закрываю глаза. И принимаю это.

Потому что это не насилие. Это — договор. В тот раз я сама пришла. Я сама попросила. И теперь я должна снова это принять.

Его губы снова находят мои, и на этот раз я отвечаю. Я позволяю себе утонуть в этом безумии, в этом огне, который сжигает все, что было раньше. В этом пламени нет места сомнениям, нет места прошлому. Есть только здесь. Только сейчас. Только он.

Где-то на краю сознания я понимаю: внутри Каэля огонь Дамиана все еще со мной. Но сквозь этот всепоглощающий жар я ощущаю и другое — далекий, приглушенный пульс. Биение второго сердца. Мое сердце узнает его. Это Каэль. Он там. Он все еще со мной.

Когда волна накрывает меня с головой, я кричу. Не от боли — от наслаждения, которое не могу сдерживать. Оно вырывается наружу, как свет из тьмы, как крик души, наконец обретшей себя.

Каэль-Дамиан замирает. Его дыхание смешивается с моим. В тишине я слышу, как стучат их сердца — так же бешено, так же отчаянно, как мое. Три ритма. Три пульса. Три правды.

Потом он отстраняется. Его пальцы скользят по моей щеке — на этот раз нежно, почти невесомо. Будто он только сейчас увидел, кого держал в руках.