— Хорошо. Тогда я не спрашиваю позволения.

Я стояла, не двигаясь, чувствуя, как внутри разгорается огонь — не от страсти, а от вызова.

Его пальцы сомкнулись на моем запястье — не нежно, не осторожно. Жестко. Так, что я ощутила пульсацию крови под его хваткой.

— Боишься? — шепчет он, наклоняясь к моему лицу.

— Нет… Не знаю.

— Страх — это приправа, которую ты можешь себе позволить.

Второй рукой он провел по моей шее — не лаская, а отмечая. Его прикосновение было как клеймо, как знак: «Ты — моя». Я вдохнула — и выдохнула с дрожью. Это было иначе. Не тепло. Не нежность. Власть.

Он толкнул меня к стене из черного камня. Не грубо — точно. Так, чтобы я почувствовала холод камня спиной и его жар перед собой.

— Закрой глаза, — приказал он.

Я подчинилась.

И тогда началось.

Его губы — не поцелуи, а укусы. Его руки — не объятия, а ограничения. Он не спрашивал, он брал. И в этом было что-то первобытное, что-то, от чего внутри все сжималось в узел.

Сначала — острое, почти болезненное ощущение наполненности. Оно ударило снизу, рвануло вверх, сковало дыхание. Я попыталась вздохнуть — и не смогла. Он держал меня за подбородок, заставляя смотреть в глаза.

— Ты хотела знать, что такое сила? — его шепот обжигал ухо. — Это не когда ты позволяешь. Это когда тебя берут.

Я почувствовала, как тело отвечает не мыслью, а импульсом: мышцы сжимаются, потом расслабляются, подчиняясь ритму, которого я не выбирала. Каждый его толчок — как удар тока: сначала боль, потом волна, от которой темнеет в глазах.

Где-то на грани сознания я поняла: это не насилие. Это — договор. Я сама пришла. Я сама попросила. И теперь я должна принять.

Его пальцы сжали мои волосы, откидывая голову назад. Я раскрылась — не телом, а душой. Позволила ему увидеть то, что прятала даже от себя: желание быть побежденной.

— Да… — прошептала я. И это было не согласие — а освобождение.

Он улыбнулся. Не ласково. Не нежно. Удовлетворенно.

— Теперь ты знаешь.

Что-то изменилось.

Его хватка ослабла. Ладони, еще недавно жесткие, как сталь, теперь скользили по моей коже с неожиданной нежностью. Он провел пальцами по моим волосам, убирая их с лица, — и этот жест был таким личным, что у меня перехватило дыхание.

— Я не хотел, чтобы ты думала, что я просто зверь, — сказал он тихо, почти про себя. — Ты заслуживаешь большего.

Я подняла взгляд — и увидела в его глазах то, чего не замечала раньше: страх. Не за себя. За меня.

Он опустился на колени, не разрывая зрительного контакта. Его руки легли на мои бедра — бережно, почти благоговейно.

— Позволь мне показать, что значит настоящая сила, — прошептал он.

И тогда я поняла: его грубость была лишь оболочкой. Щитом, за которым пряталась уязвимость. А теперь он снимал этот щит — для меня.

Его прикосновения стали другими. Не властными — бережными. Он изучал мое тело, как изучают древний текст: медленно, внимательно, запоминая каждую реакцию.

Теперь его движения — не рваные, не жадные. Плавные, глубокие, выверенные. Я почувствовала, как напряжение внизу живота меняется: боль уходит, остается пульсация — теплая, тягучая, как мед. Она растекается по венам, наполняет каждую клетку.

— Ты красивая, — сказал он, проводя ладонью по моей щеке. — Даже когда пытаешься казаться сильной.

Я рассмеялась — коротко, с облегчением.

— А ты — даже когда пытаешься казаться жестоким.

Мы лежали на полу беседки, переплетенные руками и ногами. Его дыхание согревало мою шею. Тишина вокруг была такой густой, что казалось, она могла говорить.

Дамиан приподнялся на локте, всматриваясь в мое лицо.

— Ты в порядке? — спросил он.

Я улыбнулась.

— Лучше, чем в порядке.

Он кивнул, будто подтверждая что-то для себя, и прижался губами к моему виску. Этот поцелуй был не требованием — извинением. И признанием.

— Прости, если было слишком, — произнес он.

— Не извиняйся, — я коснулась его лица, заставляя посмотреть на меня. — Это было… правильно.

— И что теперь?

Я выпрямилась. Позволила себе вдохнуть глубоко, ощутить каждую ноту боли, каждую искру удовольствия — все, что он оставил во мне.

— Теперь я знаю, что могу выдержать.

Дамиан подошел ближе, но не коснулся.

— А что дальше?

Я посмотрела ему в глаза — твердо, без дрожи.

— Честно? Пойду к другому.

— Это конец? — спросил он без нажима.

— Для нас — нет. — Я остановилась у выхода из беседки, обернувшись. — Если не согласен, можешь выбыть добровольно.

Дамиан кивнул. Ни гнева, ни упрека — только спокойное принятие.

— Тогда иди. Но если захочешь повторить…

— Захочу, — перебила я. — Но в другой раз.

Он улыбнулся. Не дерзко, как раньше, а тепло.

Я вышла из беседки, зная: это не конец. Это начало.

Потому что теперь я познала две грани Дамиана: и огонь, и шелк. И поняла: его обольщение — в умении быть разным.

Выходя из беседки, я ощущала странную легкость. Как будто сбросила невидимый груз, который носила годами. Дамиан дал мне не только ночь страсти — он дал мне право. Право испытывать, право выбирать, право уходить.

Для меня это не просто сцена страсти, а ритуал познания: я испытыла не только Дамиана, но и себя — и вышла из него обновленной.

[Вееро| послесловие наблюдения]

Я наблюдал. Не вмешивался. Так было нужно.

В Амуртэе все имеет вес: взгляд, вздох, прикосновение. Но не всякое событие должно стать достоянием других. То, что свершилось между Элиссой и Дамианом, — не зрелище. Это было таинство.

Почему они остались наедине?

Правила испытания допускают многое — но не все. Есть грань, за которой начинается личное. И я, хранитель границ, знаю: некоторые двери нельзя открывать настежь.

Я мог бы пустить по ветру обрывки шепота, чтобы каждый услышал, как дрожал голос Элиссы. Но не стал. Потому что истинное испытание — не в том, чтобы показать. А в том, чтобы понять.

Что скрыто от глаз — живет в сердце. Другие не узнают, что было в той беседке. Не увидят ни ссадины от камня на спине Элиссы, ни нежности, с которой Дамиан потом касался этого места. Не услышат ни ее «Да…», ни его «Прости».

И это правильно. Есть истины, которые нельзя измерить баллами или знаками. Они — как тень на воде: попробуй схватить — рассыплется.

Мой долг — хранить молчание. Я не стану показывать следы прикосновений. Потому что победа здесь — не в моем одобрении — судьи. А в том, что каждый из них узнает что-то новое о себе.

Элисса узнала: она может быть слабой — и от этого не станет меньше. Дамиан узнал: его сила — не в грубости, а в умении остановиться.

Это их знание. Их тайна. Их право.

Но когда Элисса встретится с Каэлем, Вероном или Сильваном, они не увидят в ее глазах отголосков этой ночи. Она унесет их с собой — как носят под сердцем невысказанные молитвы.

А я? Я буду стоять в тени, как стоял всегда.

Следить.

Хранить.

Не выдавать.

Потому что в Амуртэе самое важное — то, что остается невидимым.

После пламени к ласкам в тишине

[Элисса]

Вода в купальне была почти горячей — ровно такой, чтобы кожа чуть покалывала, а мысли становились тягучими, как мед. Я опустилась в нее медленно, позволяя теплу обнимать тело, словно второе одеяло.

На краю мраморного бортика — раскрытая книга. «Венера в мехах». Страницы чуть загнулись от влажности воздуха, но я не спешила их разглаживать. Читала не глазами — ощущала строки кожей.

«Страсть — это боль, превращенная в наслаждение».

Я усмехнулась. Как точно. Как… знакомо.

В комнате пахло сандалом и влажной каменной кладкой. За окном — ни звука. Амуртэя спала, укрытая ночным туманом. Только изредка доносилось далекое журчание фонтанов — будто кто-то перелистывал страницы невидимой книги.

Я провела ладонью по воде, наблюдая, как расходятся круги. В отражении — размытый силуэт: я, но другая. Не Регентша. Не испытательница. Просто женщина, которая только что пережила.