— Ты выдержала, — говорит он тихо, с прищуром. — Я приму Дамиана в себе. Он показал мне, кто ты есть.

Я смотрю в его глаза — и вижу, как алое пламя медленно угасает, оставляя после себя знакомый теплый свет. Каэль возвращается. Но теперь я знаю: в нем навсегда останется этот огонь. И в этом — наша новая правда.

(пламя Верона)

Я продолжаю изнывать от желания — оно пульсирует в каждой клеточке, растекается по венам тягучим, сладким огнем. Мысли путаются, растворяясь в вихре ощущений, от которых хорошо.

Обвиваю руками широкие плечи Каэля, прижимаюсь к его бедрам своими. Его тело отзывается мгновенно — жар прокатывается между нами, как волна, как электрический разряд.

Я чувствую, как напрягается, снова твердеет его естество, и от этого внутри все сжимается в тугой узел предвкушения.

И тогда — новая перемена.

В глазах Каэля вспыхивает иное пламя. Не алое, всепоглощающее, как у Дамиана, а лазурное, искрящееся, как пенные гребни волн под солнцем. Верон. В его взгляде — безграничное обожание, легкая, почти игривая покорность, обещание бесконечного наслаждения.

Я улыбаюсь.

Он отвечает хищным оскалом — но в нем уже нет угрозы, только азарт, только жажда дарить и получать удовольствие. Его ладонь скользит по моей щеке — нежно, почти невесомо, будто он изучает меня заново, будто хочет запомнить каждую черту.

Потом — поцелуй. Не жадный, не кусающий, а медленный, тягучий, словно он смакует каждую ноту этого мгновения.

(В этот миг пространство вокруг оживает. Стены, сложенные из древнего камня, начинают петь — не звуком, а вибрацией, проникающей в кости, в кровь, в самое сердце.

Пробуждается ритм самой Амуртэи, тайный пульс обители, который теперь сливается с нашим.)

Его губы не спешат покинуть мои. Он продолжает целовать, углубляя ласку, пока его колени мягко разводят мои бедра. Я чувствую его — твердого, горячего, нетерпеливо ждущего.

(В унисон с этим ожиданием стены выдают новый такт едва уловимого биения, похожего на стук исполинского сердца вдалеке: тук-тук… тук-тук…

Глухой и низкий удар. Будто дышит камень, пульсирует древняя магия, сокрытая в пространстве Амуртэи.)

— Ты… — начинаю я, но слова тонут в новом стоне.

— Хочешь меня? Я ведь не успел продемонстрировать свою ласку? — шепчет отголосок Верона чужими губами.

И тогда я понимаю: Каэль уже принял очередной «вызов».

И когда он входит, я издаю тихий, протяжный стон. Тугая наполненность, сладкая, почти невыносимая, разливается по всему телу, как расплавленный мед.

(Пространственная музыка Амуртэи словно ритмичный зов. В покоях возникает вязкий туман, откуда проступают легкие, как дыхание, удары по натянутой коже невидимых барабанов, словно эхо тысячелетних обрядов. Каждый удар отдается в груди, синхронизируется с пульсом, заставляя кровь в жилах течь, как лаву — обволакивает, подчиняет.)

Обвиваю его ногой ниже спины, прижимаю к себе — ближе, еще ближе, так, чтобы не осталось ни малейшего расстояния между нами. Его пальцы впиваются в простыни, костяшки белеют от напряжения. Он замирает на миг — будто ловит мое дыхание, сливается с ним — а потом начинает двигаться.

Медленно.

Так медленно, что каждая секунда растягивается в вечность. Каждое его движение — как удар сердца, как ритм Амуртэи, подчиненный только нам двоим. И этот ритм подхватывают стены: они пульсируют, вибрируют, рождают звуки, которые не услышать ушами, но можно ощутить всем телом.

(Различим вкрадчивый гул электроники. Он не заглушает ритмы, а обволакивает их, как туман окутывает вершины гор. Синтезированные басы проникают в кости, превращают воздух в вязкую субстанцию, где время течет иначе — тягуче, гипнотически — как музыка, которую вставили в сцену с мистическим древним таинством для мрачно-романтичной атмосферы.)

Обжигающие ласки по коже и влажные жадные поцелуи — продолжение. Плавное, тягучее, бесконечно сладкое. Это иное удовольствие: теперь не пожар, а теплый свет, не ураган, а ласковое море, которое несет меня на своих волнах.

А вокруг — музыка Амуртэи: она то сгущается, как туман над рекой, то рассыпается искрами, то снова собирается в единый поток, в единый такт.

Чужое дыхание смешивается с моим. Уверенные губы находят мою шею, ключицы, плечи — оставляет след нежности. Чужими губами Верон целует так, словно хочет запомнить вкус каждого миллиметра моей кожи, словно боится упустить хоть одно мгновение.

А стены покоев вторят ему — их ритм становится мягче, но настойчивее, их мелодия проникает в каждую клеточку, сливается с биением крови, с пульсацией желания.

Я провожу пальцами по крепкой спине, ощущая, как перекатываются мышцы под кожей, как его тело живет в этом медленном, завораживающем танце. Он двигается — плавно, размеренно, но с такой силой, с таким напором, что каждый толчок отдается во мне раскатом далекого грома.

(И каждый раз — новый аккорд из глубин незримого исполинского сердца обители: новый отзвук древней магии, новый виток этой незримой симфонии).

Каэль… Верон… — они словно единое целое во мне. Каэль улыбается, не прерывая движения. Пламя Верона в чужих глазах сияет лазурным огнем.

(Чарующая мистицизмом мелодия вьется между битами, как серебряная нить сквозь темное полотно. Обостряет, делая каждый удар-проникновение еще весомее, еще значимее.).

Я обнимаю сильное тело крепче, прижимая к себе, чувствуя, как нарастает внутри новый вихрь — не яростный, а теплый, обволакивающий, как шелковое облако. Мы сливаемся в этом ритме, в этом новом пламени, где Верон правит бал, где его обожание и нежность становятся осязаемыми.

Это не композиция — это ритуал.

(Биты хип-хопа стучат, как молоты кузнеца, выковывающего новую реальность. Электронные слои пульсируют, как вены под кожей мира. А перкуссия, цитра, хулуси (*традиционные китайские инструменты) — шепчут древние заклинания, связывая настоящее с вечностью.

Древняя, таинственная мелодия — сплетает наши души, наши тела, наши дыхания в единое целое.)

И когда волна накрывает меня, она не бьет, а обнимает. Она не сжигает, а согревает. Я растворяюсь в ней, в нем, в этом бесконечном мгновении, где есть только наслаждение — чистое, светлое, бесконечное.

Каэль движется все медленнее, но каждое его прикосновение, каждый толчок — как удар молнии, как вспышка света, как откровение.

(Бит исполинского сердца Амуртэи — часть нас, этого мгновения — звучит как клятва: «Это навсегда».)

[Пробудившийся ритм Амуртэи:]

китайская перкуссия — задает пульсирующий ритм, соединяет современные биты с древними ударными традициями;

цитра (в том числе пипа) — добавляет изысканные мелодические линии, создает ощущение пространственной глубины;

хулуси (бамбуковая флейта) — привносит воздушность и медитативную прозрачность, контрастирует с плотными электронными слоями.

Пробуждение сердца Амуртэи

Я стою в центре зала, где стены дышат древней магией, а воздух густ от невысказанных тайн. Все кажется… неправильным.

Дверь с грохотом распахивается — и в мой мир врывается Элисса. За ней, словно тень, плетется Каэль — но не свободно, а на цепи. Цепь держит Сильван. И это не метафора: в его руке — настоящее металлическое звено, холодное, блестящее в свете лунных бликов, пробивающихся сквозь витражи.

Я недоумеваю. Что это? Игра? Ритуал? Безумие?

— Каэль… — мой голос звучит глухо. — Что ты…

Но он не отвечает. Его глаза — пустые, покорные. Он смотрит на Элиссу, но не видит ее. Или видит кого-то другого.

А она… она идет ко мне. Движения плавные, почти гипнотические. И когда она открывает рот, звучит не ее голос.

— Я здесь, мой милый, — произносит Риска. Ее интонации, ее тембр, ее власть — все в этих словах. Но губы — Элиссы. Глаза — Элиссы. Тело — Элиссы.

Внутри меня что-то обрывается.

Амуртэя «сломалась». Или, может, она всегда была такой — хрупкой, иллюзорной, готовой рассыпаться от одного неверного прикосновения к ее тайнам.