Один из евнухов заметил эти проделки. Он бросился к хедиву, и тот, разгневанный, велел прервать представление. Суматоха! Скандал!

На следующий день Давид Гийом получил предписание повесить все трапеции и прочие аппараты пониже, ближе к арене. Но этого показалось мало, и для большего спокойствия хедив не возил в цирк свое многочисленное семейство.

Мы говорили уже, что Густав работал на трапеции. Он был клоуном-акробатом в противоположность сыновьям, ставшим клоунами разговорного жанра или, вернее, клоунами-артистами. Он ввел комический элемент в акробатические номера с трапециями и двумя лестницами и воскресил этим традицию cassetoni – тосканских скоморохов, странствовавших от деревни к деревне и составлявших во времена Ренессанса любимое развлечение итальянцев.

Выход клоунов в том виде, как он теперь происходит, не существовал в старом цирке. В классическом костюме, который еще теперь носит Франсуа, они исполняли такие же номера, как и их товарищи-акробаты, лишь приправляя их известной дозой комизма. Кроме того, они исполняли главные роли в грандиозных пантомимах.

С появлением Рыжего искусство клоуна совершенно изменилось. Рыжий – забавник-дурачок, но вместе с тем хитрый малый – совершенная противоположность прежнему клоуну.

Можно Поля и Альбера назвать Рыжими при Клоуне Франсуа.

Роль Рыжего расширяется все больше и больше. Он проник уже в варьете, и в наши дни немногие артисты обходятся без его помощи, пользуясь им как контрастом для своих номеров. Благодаря этому искусство клоунов подвергается большим нападкам и становится с каждым днем все труднее; когда клоун выходит на арену, интерес публики уже притуплен более или менее остроумными выходками Рыжих. Эти последние питаются исключительно заимствованиями и грабежом у настоящих клоунов, и поэтому клоуны вынуждены беспрерывно обновлять свой репертуар.

Это отступление заставило нас забыть на минуту о Густаве, который между тем много путешествовал. В 1872 году мы застаем его в роли директора цирка в Италии.

Цирк Фрателлини существовал недолго. Он путешествовал по Южной Италии, и странствующая труппа прогуливалась по прекрасной стране, как герои «Комического романа» Скаррона[55].

Кроме своей должности директора Густав исполнял еще две обязанности: он руководил группой из трех клоунов-акробатов и их выходами, а сам выступал в эквилибристическом номере со свободной лестницей или с трапецией. К сожалению, такие номера теперь не в ходу. Но мы нисколько не будем удивлены, если в один прекрасный день третье поколение Фрателлини снова вернется к ним.

«Большой цирк Фрателлини» ничем не был замечателен. Молодая труппа странствовала по небольшим местечкам и все свое имущество перевозила на мулах. Всегда находился какой-нибудь зал или сарай, в котором можно было дать представление, а молодость и энергия заменяли все, чего не хватало в обстановке.

Густаву было тогда двадцать три года. Этим сказано все. Если деньги были – жили хорошо, если их не было, что частенько случалось – Lilia non laborant neque nent[56]. Труппа питалась каприолями и утоляла жажду песнями.

Итальянцы – народ любезный. Для клоунов всегда находился уголок в сарае, какая-нибудь еда и питье. Они платили за это своим искусством, веселым анекдотом или улыбкой хозяйке.

И вот в один прекрасный вечер Густав нашел ночлег и ужин у одного старого крестьянина в Сицилии. Разговор вертелся вокруг духов, привидений, гномов и других распространенных в Сицилии поверий. Густав, обязанный полученному им образованию своим здоровым скептицизмом, посмеивался над хозяевами и уверял их, что никакие силы ада не смогут устрашить его и потому…

– Замолчите, замолчите! – проговорил крестьянин, перекрестившись.

В сарае Густаву устроили комнатушку с кроватью около откидной дверки. Надо было подняться туда по лестнице. Забравшись наверх, он заснул сном праведника. В полночь его разбудил жалобный крик совы, и он вместе с тем почувствовал, что кто-то дергает его одеяло.

Он зажег свечу… все спокойно… одеяло лежит на месте.

Он снова засыпает, но уже не так спокойно. И снова, как только он стал равномерно дышать, начинает двигаться его одеяло. Густав больше не может выдержать, он встает, осматривает помещение и вдруг улыбается.

Он тщательно прячет свет свечи, накидывает на себя простыню, изображая привидение, кладет вместо себя мешок с соломой в кровать и прячется в сено.

Его приготовления оказались нелишними. Он слышит скрип лестницы, и его хозяин осторожно подымается, чтобы сыграть роль домового.

Густав быстро приподнимается и кричит замогильным голосом:

– Несчастный! Что тебе здесь нужно? Мучить Фрателлини? Он умер от страха, а я – его душа – буду приходить к тебе каждую ночь и тянуть тебя за ноги!

Крестьянин упал с лестницы от ужаса и на другое утро, увидав Густава здоровым и невредимым, бросился, дрожа, к его ногам:

– Великий дух, оставьте меня в покое, я велю ежегодно читать сто месс за упокой вашей души!

– Очень хорошо, мой друг, но бутылка мирафьори мне принесет гораздо больше пользы, чем твои мессы.

Дела цирка Фрателлини шли неблестяще, и Густав перебивался с трудом. Поэтому он в 1875 году бросил свой цирк и принял с двумя товарищами ангажемент в Южную Америку в труппу Давида Гийома.

Переезд продолжался больше двух месяцев, и недалеко от берега им пришлось перенести основательный шторм.

Но прием, оказанный Густаву аргентинской публикой, вознаградил его за перенесенные страдания.

Густав дебютировал в Буэнос-Айресе, где в то время господствовало большое оживление. Авантюристы, мародеры, флибустьеры всего мира собрались там в поисках приключений. Это были взрослые буйные дети-дикари, которые, увидев Густава в бараке, превращенном в цирк, выли от радости, и часто представления заканчивались дракой, возникавшей по самому ничтожному поводу, а сигналом для нее служили револьверные выстрелы.

Эти изгнанники искренно наслаждались отголосками Европы в освежающей, здоровой атмосфере цирка, дававшей возможность сердечно и досыта посмеяться. Многочисленные итальянцы, находившиеся в то время в Южной Америке, приняли Густава как посланника. Он был для них самым лучшим, глубоко национальным представителем старой родины. Духовный сын Скарамуша и Пульчинеллы[57], Густав приблизил к ним на некоторое время сверкающие лагуны Венеции, веселую красоту Тосканы и сладострастный Неаполь. Им казалось, что от душной копоти ламп этого сырого сарая исходил запах залитой солнцем родной земли, подымалось пьянящее благоухание кьянти и асти[58].

Как все честные люди, Густав был доверчив и подружился с двумя земляками, которые окружали его большим вниманием. Как-то, встретив их, он рассерженно рассказал, что получил накануне свое жалованье – 1300 лир, но не успел их внести в банк и должен до понедельника держать деньги в комнате гостиницы.

Друзья успокоили его, уверив, что, хотя эта страна пользуется не блестящей репутацией, он может быть спокоен за свои деньги, так как никто ведь не знает о его сокровище, но…

Густав ушел на работу как обычно. Когда он вернулся домой, то нашел свои вещи в беспорядке, а от тысячи трехсот лир остался только конверт, в котором они хранились.

Его гнев был неописуем; деньги, предназначенные для семьи, исчезли; вся его работа в течение года свелась к нулю; длительная разлука, которая приковала его к этой несчастной стране, оказалась бессмысленной.