Был ещё даже не вечер, а шоколадка меня совсем не поправила. Паша сказал, что так магическое тело реагирует на ментальное сканирование впервые. Дальше будет проще — выработается некое подобие иммунитета к таким вмешательствам, а пока лучше всего было бы поспать часик-другой.

Уговаривать меня не пришлось — я кое-как доковылял до своей спальни и с облегчением рухнул на кровать.

Разбудил меня Райден — ворон нагулялся и настойчиво стучал клювом по стеклу, мол, впускай давай, человек. Кое-как поднявшись с кровати, я хорошенько потянулся и открыл окно. В лицо пахнуло морозной свежестью — я окончательно взбодрился. Рановато в Печоре наступал вечер — краем глаза заметил, как с макушек деревьев пропало закатное солнце. На часах было без десяти три, а на улице уже темнело. Ну хоть ночи светлые.

Фамильяр вальяжно прошёл в открытое окно и примостился в куче моих вещей, из которых он собрал себе домашнее гнездо. Потребовалось время, чтобы найти пиджак, который я скинул где-то у входа перед тем, как вырубиться. Райден, почуяв запах лёгкой наживы, начал посылать мне мыслеобразы семян.

— Знаю, знаю… За этим и иду. На вот, лакомка, блин.

Закончив с фамильяром, я наскоро помылся и переоделся. М-да… Побыстрее бы получить оплату за наш первый Оазис. Аномалия ВС-3102? Нет, как-то по-другому… Не суть.

Голова до конца в себя не пришла, спасибо чертовке Романовой. Мало того, что в мозгу пошерудила, так ещё и сны всякие снились дурацкие. Этого мне ещё не хватало. Старший дознаватель из самой ПсИНЫ. У правителей Российской Империи с неймингом было всё очень непросто: «Псионический Институт Наблюдения и Аттестации» ещё куда ни шло, но вот аббревиатура… Зато теперь стало вдвойне понятно, почему дознавателей называют ищейками, ха-ха.

Правда, было в этом всём одно отличие — если служащие ГУЗНА относились к карикатурному названию своего заведения с юмором, то вот сотрудники ПСИНЫ, наоборот, аббревиатуру свою не любили и старались называть организацию коротко — «институт», «институт наблюдения» и так далее. А учитывая то, что череда «забавных» переименований началась именно с ГУЗНА, псионики относились к этой организации с лёгкой неприязнью. Это всё тянулось с тех самых пор, когда переименовали институт. Местный ректор был в бешенстве и во всех смертных грехах обвинил главу ГУЗНА, а тот посмеялся и не отрицал. Это всё мне Паша рассказал, пока мы домой ехали, а усвоилось оно только сейчас. Что ж, пора посмотреть, что дома творится.

В гостиной меня дожидался Горелый. Как только я вошёл, он отложил газету и с кряхтением поднялся с кресла, протягивая мне руку:

— Наконец-то мы с тобой вдвоём, Ян Борисович! Думал уж и не свидимся до моего отъезда.

— Извиняйте, Виктор Игнатьевич, — замялся я, отвечая на рукопожатие. — Тут оно, сами видите, сумбурно так всё. Мог бы найти время, но, признаюсь, утомился. Отдохнуть вчера хотел, а оно вот как вышло…

— Ничего страшного, малой, — голос семейного врача полнился теплотой и заботой. — Всё понимаю. Главное, что свиделись. Видок у тебя заспанный, может, по кофейку?

— Почему нет, — я подошёл к двери и крикнул в сторону кухни. — Вася, можно нам два кофе?

В ответ по коридору эхом пронеслось громкое, но такое скупое «Угу».

— А Василий, смотрю, всё такой же, — рассмеялся Горелый.

— И не говорите, Виктор Игнатьевич, — улыбнулся я. — Хоть клещами из него слова тяни!

— Присядешь? — доктор указал на кресло рядом со своим и едва заметно помрачнел.

— Что-то случилось? — спросил я, усаживаясь поудобнее.

— Ты так и не спросил о похоронах отца… — было видно, что тема давалась человеку тяжело. Впрочем, и мне она чуть не встала поперёк горла. Проглотив этот комок, я ответил:

— Признаться… — голосовые связки мигом осипли, пришлось прокашляться. — Я пока стараюсь избегать этой темы. Тяжёлая она.

— Понимаю, — кивнул головой врач. — Может, и не виделись мы в дни моего визита поэтому?

— Возможно… — я старался не говорить прямо, дабы не обижать старика. Впрочем, стариком он был для Яна Бронина. Для меня прошлого — максимум старшим товарищем.

Пару минут мы просидели молча, глядя, казалось бы, в одну и ту же точку, где над камином сплетались узоры кованой решётки. Тишину прервал двойной стук в дверь. Василий принёс нам кофе. Поставив поднос на невысокий столик между нами, он коротко откланялся и удалился.

Ещё минуту мы сидели молча, я неторопливо размешивал сахар в кружке, пытаясь подготовиться к разговору, а Горелый старался даже не двигаться лишний раз. Он всё понимал, просто давал мне столько времени, сколько было нужно. Уверен, понадобилось бы мне три часа — мы бы просидели их точно так же.

— Расскажете, как всё прошло? — спросил я. Решиться было сложно, но Горелый был прав — без этой информации я не смогу двигаться дальше.

— Конечно, Ян, — глаза доктора немного просияли. Может, потому, что он на какое-то время подумал, что мне всё равно? Кто его знает. Но всё равно мне точно не было. Просто я до сих пор был бессилен перед теми, кто сотворил это с нашей семьёй. Думаю, и он это понимал, потому и не давил.

— Похороны были… правильные, — сказал Горелый после паузы. — Борис Степанович был аристократом, аристократом и погиб. Государство взяло на себя похороны, с семьи ни копейки не дёрнули. Говорят, кто-то из старых друзей всё организовал. Но кто… Не могу знать. Всё по уставу прошло. Чётко, ровно, с барабанной дробью и латунным оркестром. Гроб обит чёрным бархатом, герб выжжен по центру, венки от чистильщиков, даже от губернаторской семьи. Командующий толкнул речь — красивую, выспренную, даже трогательную местами. Только вот сам он Борю толком и не знал.

Он замолчал, передёрнув плечами. Глаза будто увлажнились на секунду. Но нет. Сдержался. Как и я.

— Никто из родных не пришёл. И правильно сделали. Вдоль дороги — чужие глаза, в толпе — чужие лица. Спрятались под шляпами, в мундирах, в мантиях. Их немного было, но ассасины профессиональные. Затесались в толпе и глядели… не на гроб, а кто с ним попрощаться посмеет.

Он вздохнул, медленно разминая пальцы.

— Государство простилось. А мы — позже. По-своему. Где было можно. Без слов и музыки.

Я молча кивнул. Не было нужды говорить вслух то, что уже горело во мне огнём. Я знал, кто убил моего отца. Знал, кто теперь ходит по нашим землям, словно это их право.

Они не сильнее. Они просто воспользовались моментом, когда у нас не осталось ни меча, ни щита. Но это — пока. Я стану сильнее. Как маг, как наследник, как воин. Я найду тех, кто встанет рядом со мной в этой войне.

И мы вернём всё. До последнего клочка. До последней капли крови.

Утро не задалось. Мало того, что весь остаток дня у меня адски болела голова, так ещё и общее самочувствие было, мягко говоря, так себе. Рассказ Горелого о событиях минувших дней, о наблюдателях Залесовых на похоронах слишком уж распалил мои эмоции, скрытые где-то в глубине души.

Остаток вечера и ночь я провёл у себя в тщетных попытках уснуть. Очень хотелось, чтобы наступил наконец новый день. Он мог бы помочь забыть. Заснуть удалось уже в конце ночи, когда начинало светать. Вопреки моим желаниям, утром ничего не было забыто, лишь в очередной раз больно кольнуло, когда я снова вспомнил о вчерашнем разговоре.

Наскоро привёл себя в порядок, умылся и спустился вниз. Удалось застать Горелого практически на пороге.

— Проспал я, Виктор Игнатьевич, — хмуро обозначил я очевидное.

— Вижу, малец, ничего, — по-отечески улыбнулся друг семьи. — До отправления время есть… хоть его и немного.

— Спасибо за вчерашний разговор.

— И тебе спасибо, Янчик, — Горелый коротко кивнул. — Мне ведь тоже не с кем было это обсудить. Маму твою с тех пор не видел, сестру — тем более… В общем, терапия она разная бывает. Иногда достаточно просто поговорить, чтобы стало легче.