Пусть идет. Пусть работает на полную мощность там, где от него будет польза. Я избавляюсь от опасного свидетеля и потенциального надсмотрщика в собственном доме. И, что важнее, получаю своего человека — созданного мной! — на самом верху сыска. Даже служа Короне, он будет помнить, кто дал ему путевку в жизнь.

Тяжелый вздох вырвался из груди.

— Забирай, — бросил я Брюсу.

Тишину в кабинете можно прямо называть громкой.

В бесцветных глазах Ушакова, привыкших не отражать ничего, кроме чужого страха, мелькнуло настоящее, живое изумление. Он ждал торга. Ждал борьбы. Ожидал, что я вцеплюсь в него мертвой хваткой собственника.

— Вы… вы отпускаете меня, Ваше Сиятельство?

— Отпускаю, Андрей Иванович, — кивнул я. — Яков Вилимович прав. Твой калибр больше не подходит для моих задач. Тебе нужен простор. Иди. Служи Государю.

Ушаков медленно одернул мундир, словно сбрасывая старую кожу. Шагнул ко мне и поклонился — низко, уважительно, с достоинством.

— Благодарю вас, Петр Алексеевич, — произнес он, впервые назвав меня настоящим именем при постороннем. — За науку. За доверие. Я… не забуду.

В его тоне не было лести. Благодарность подмастерья, получившего звание мастера.

— Ступай, — отрезал я. — И смотри, не позорь школу. Твоя контора должна работать как швейцарский хронометр.

Ушаков выпрямился. Щелкнул каблуками. Четко развернулся и вышел. Шаги стихли на лестнице.

Оставшись в кресле, я ощутил странную пустоту. Своими руками я только что отдал один из самых мощных рычагов влияния. Добровольно разоружился.

Но следом пришло облегчение. Груз упал с плеч. Теперь не нужно думать о тюрьмах и допросах. Можно думать о стали, угле и баллистике. И не нужно спать вполглаза, опасаясь, что собственная охрана знает слишком много. Но замену нужно искать.

Брюс наблюдал за мной с интересом.

— Ты удивил меня, Петр, — заметил он. — Я полагал, ты будешь драться за него. Ценный человек ведь.

— Зачем? — я пожал плечами. — Насильно мил не будешь. Да и… каждому свой станок. Ушаков — деталь государственной машины. Пусть там и вращается. А мне нужен покой для работы.

Брюс хмыкнул, но развивать тему не стал. Он был доволен приобретением. Ушаков в его руках — это мощный инструмент.

— Ладно, — сказал он, перекладывая бумаги на столе. — Раз с сыском разобрались, есть еще дела. Текущие, важные. Слышал про Виниуса?

— Андрея Андреевича?

— Того самого. Бывший думный дьяк, друг юности Петра, сбежавший в Голландию, когда запахло жареным из-за растрат.

— Слышал. И что?

— Объявился, — Брюс понизил голос. — Пишет из Амстердама. Кается, просится назад. Говорит, что имеет важные сведения о кознях англичан. Хочет искупить вину. Мутный тип, Петр. Скользкий, как угорь. Петр Алексеевич колеблется — старая дружба, но доверия нет. Я думаю, это может быть ловушкой. Или попыткой вернуться к кормушке.

Я слушал его вполуха. Виниус, Голландия, интриги… Все это казалось мне сейчас мелким, несущественным. Какая разница, вернется ли старый казнокрад, если завтра мы можем потерять наследника?

— Бог с ним, с Виниусом, — перебил я Брюса, не дав ему закончить мысль о шпионской сети в Гааге. — У меня другая проблема. И она горит.

Брюс удивленно поднял бровь. Он не привык, чтобы его перебивали, да еще так грубо.

— Что может быть важнее английских козней?

— Алексей. И его свадьба.

Брюс расслабился, даже улыбнулся.

— Ах, это… Ну, тут все слава богу. Принцесса Шарлотта — партия блестящая. Родственница императора Священной Римской Империи, связи с Ганновером, с Веной. Петр доволен, послы в восторге. Сегодня на ассамблее объявят помолвку.

— Это катастрофа, — сказал я глухо.

Улыбка сползла с лица Брюса. Он посмотрел на меня как на умалишенного.

— Катастрофа? Союз с Европой? Петр, ты переутомился. Или тебя головой ударили в Версале. Это политика. Высокая политика. Мы входим в семью европейских монархов. Нас признают равными.

— Нас признают дойными коровами! — я ударил ладонью по столу. — Ты видел эту Шарлотту? Нет. А я видел ее портреты. Бледная немочь. Продукт вырождения. Она умрет родами, Яков! А ее сын, если он вообще выживет, будет последним в роду! Мы своими руками убиваем династию!

Брюс поморщился.

— Ты сгущаешь краски. Главное — союз. А дети… У царей всегда есть запасные варианты.

— Дело не только в детях! — я начал закипать. Этот ум сейчас был глух. — Дело в Алексее. Ты знаешь его. Ты видел, каким он был год назад. Загнанный волчонок, который ненавидел отца и Россию. Мы его вытащили. Мы его склеили. Он стал Наместником, мужчиной, правителем. Он поверил в себя.

Я наклонился.

— И знаешь, почему? Потому что он нашел опору. Не в указах, а в человеке. В Изабелле. Она его любит. И он ее любит. По-настоящему. Она — его якорь. Его тыл. Если сейчас Петр сломает его через колено, если заставит жениться на этой немецкой кукле… Алексей не стерпит.

— Стерпит, — равнодушно пожал плечами Брюс. — Он царевич. У него нет права на «люблю — не люблю». Стерпится — слюбится. Государственный долг выше чувств. Петр тоже не по любви женился на Евдокии, и ничего, жил.

— И чем это кончилось⁈ — выкрикнул я. — Монастырем! Стрелецким бунтом! Ненавистью к сыну! Ты хочешь повторения?

— Петр выпорет его, если надо, — спокойно ответил Брюс. — И заставит. Алексей поплачет и пойдет под венец. Не он первый, не он последний.

Я смотрел на него и понимал: он не видит. Не видит человека за фигурой на шахматной доске. Для Брюса Алексей — просто пешка, которую можно двигать ради выгоды. Он не понимает, что эта пешка может опрокинуть доску.

— Ты слепой, Яков Вилимыч! — мой голос сорвался. — Ты гений, но ты слепой! Петр годами ломал сына, делая из него врага. Мы только что, чудом, кровью и потом, сделали из него союзника. Соратника! Если сейчас отец снова начнет его ломать — он не согнется. Он сломается. Или взорвется. Он откажется от брака! Публично! Или сбежит!

— Сбежит? — Брюс фыркнул. — Куда?

— Куда угодно! В Америку, к черту на рога! Он мне это сказал сегодня утром. Он готов бросить все! Ради нее. И тогда у нас будет не династический брак, а династический кризис. Смута. Опять стрельцы, опять кровь. Ты этого хочешь?

Брюс наконец перестал улыбаться. Он посмотрел на меня внимательно, оценивающе.

— Ты серьезно? Он так сказал?

— Да. И я ему верю. У него в глазах был такой огонь… Это, Яков, бунт отчаяния.

Брюс задумался. Он постучал пальцами по столу.

— Если так… То это меняет дело. Бунт нам не нужен. Особенно перед войной. Но что ты предлагаешь? Отменить свадьбу? Петр уже дал слово послам.

— Петр — хозяин своего слова. Захотел — дал, захотел — взял обратно. Или переиграл. Нам нужно убедить его, что этот брак вреден. Не для Алексея — плевать Петру на чувства сына. Вреден для России.

— И как ты это сделаешь? Аргументы про «дурную кровь» для него — пустой звук.

— Я найду аргументы. Мне нужно только одно — поговорить с ним. До того, как он выйдет к гостям и объявит помолвку.

— Он сейчас занят, — покачал головой Брюс. — Готовится к ассамблее. Екатерина с ним, цирюльники… Не пустит.

— Плевать! — я схватил Брюса за рукав халата. — Яков, это важно! Важнее Виниуса! Если мы сейчас не остановим это колесо, оно раздавит нас всех! Организуй мне аудиенцию. Прямо сейчас. Как граф Небылицын, как черт из табакерки — мне все равно. Проведи меня к нему!

Брюс посмотрел на мою руку, сжимающую его рукав. Потом мне в лицо. Он увидел, что я не отступлю. Что я готов драться.

Он вздохнул, достал из кармана часы-луковицу, щелкнул крышкой.

— Пять часов. Он должен быть в своем кабинете, просматривает речи. Екатерина, скорее всего, там же.

Он захлопнул часы.

— Ладно. Пойдем. Рискнем гневом Государя. Но учти, Петр: если он тебя выгонит, я не виноват. Ты сам суешь голову в пасть льву.

— Я знаю, — выдохнул я. — Идем.

Мы вышли из кабинета. Брюс кликнул слугу, велел подать карету. Я поправил парик, одернул камзол.