— Доброе утро, Петр Алексеевич, — голос звучал едва слышно. — Не хотела тревожить… Вы так и уснули за работой.

Поднос опустился на край стола, потеснив бумажные завалы. Аромат настоящего китайского чая — живительный эликсир на фоне местной бурды — ударил в нос, окончательно разгоняя туман сна.

— Спасибо. — Ладони растерли лицо, возвращая коже чувствительность. — Ты ангел. Как всегда.

Ее губы тронула грустная улыбка. Присев на краешек стула напротив, она кивнула на стопку документов:

— Принесла отчеты за последний квартал. Там… все сложно.

— Вижу, — глоток горячей жидкости обжег горло, запуская мыслительные процессы. — Стараниями Щеглова.

При звуке этой фамилии девушка опустила ресницы.

— Скажи, — взгляд уперся в ее лицо. — Находясь здесь безотрывно, ты видела Алексея. Часто он наведывался?

Щеки и шею залила густая краска. Пальцы нервно теребили край передника.

— Часто. В начале лета — едва ли не каждую неделю. Приезжал без свиты, вечерами. Ссылался на чертежи, на проверку стройки.

— И как? Много напроверял?

— Смотрел, конечно, — она говорила, не поднимая глаз. — Потом мы пили чай. Здесь или гуляли в парке до темноты. Петр Алексеевич, он страшно одинок. Ему поговорить не с кем, отец далеко. А я…

В голосе сквозила такая нежность с затаенной болью, что ситуация была шита белыми нитками. Мой мальчик, ученик, нашел женщину. Живого человека, с которым можно снять маску Наместника. Оно и раньше сидело в подкорке такое подозрение, но теперь появилась убежденность.

— Изабелла, раз вы так близки, к чему это молчание, почему все не рассказала Алексею?

Глаза, полные слез, вскинулись на меня.

— Я не имею права. Кто я? Дочь изгнанника, приживалка. Он — цесаревич. Пропасть между нами огромна. Это безумие.

— Екатерина начинала служанкой, — жесткость в голосе была намеренной. — Сейчас она правит империей. В России границы возможного определяет только воля, Белла.

Она отрицательно покачала головой:

— Екатерина умеет держать удар. Я же боюсь, что это увлечение погубит его. Или меня.

— В последнее время визиты прекратились?

— Уже месяца три. «Великая Стройка», как он говорит. Верфи в Петербурге, заводы на Охте. Живет там безвылазно. Строит ваши «Катрины», «Бурлаки», «Леших». Твердит, что обязан успеть. Он стал жестким, Петр Алексеевич. Чужим.

Власть меняет людей, тут не поспоришь.

— И все же, ты могла сообщить ему о проблеме. Не могу понять. Почему молчала о Щеглове? О воровстве, о махинациях, о попытках выселения? Алексей верит тебе. Одно слово — и управляющий вылетел бы отсюда.

Костяшки ее сжатых рук побелели.

— Страх. Щеглов хитер. К приезду Наместника здесь все сияло: дорожки посыпаны песком, рабочие в новых рубахах. Управляющий вился ужом: «Ваше Высочество, все для победы!». Он спеленал Алексея коконом лести.

— Ты была рядом и могла разорвать этот кокон.

— Боялась, что он сочтет это вмешательством не в свое дело. Решит, будто я использую нашу близость для сведения счетов. Или примет за глупую бабу, ничего не смыслящую в заводах. — Во взгляде читалась мольба. — И еще… Петр Алексеевич, у Щеглова есть покровители.

— О чем ты?

— Он…

Внезапный шум со двора прервал разговор. Визгливый крик перекрыл даже гул завода, смешавшись с топотом копыт, скрипом колес и отборной руганью. Изабелла осеклась, побледнев. Чашка звякнула о блюдце.

— Вернулся, — губы ее едва шевелились.

Подойдя к окну, я отодвинул занавеску.

Посреди двора, прямо в снежной каше, торчала богатая, забрызганная грязью карета. Пока кучер суетился у дверцы, человек в дорогом, безвкусно-зеленом кафтане орал, размахивая тростью. Мишенью для крика стал Федька, мой новый поручик. Вытянувшись во фрунт и залившись краской от гнева, парень пытался вставить хоть слово.

— Ворюги! — визг зеленого кафтана резал уши. — Бездельники! Я вам покажу, как казну транжирить! Я вам устрою!

Щеглов? Хозяин жизни, соизволивший посетить свои владения. При взгляде на эту суетливую фигуру захотелось впервые заняться рукоприкладством. Не замечал ранее такого за собой.

— Ну что ж, Афанасий, — шепот сам сорвался с губ. — Добро пожаловать домой.

Задернув занавеску, я направился к двери. Изабелла с ужасом смотрела мне в спину.

— Петр Алексеевич… Осторожнее. Он непрост.

— А это мы еще проверим, — бросил я через плечо.

Ярость заливала сознание, вытесняя остальные эмоции.

Спуск во двор. Морозный воздух обжег лицо, выветривая остатки сонливости, а чавканье снежной каши под сапогами тонуло в визгливых криках, разносившихся по всему Игнатовскому.

Во дворе давали ярмарочный балаган. Афанасий Щеглов, багровый то ли от праведного гнева, то ли от утренней чарки, наседал на Федьку, угрожающе чертя воздух тростью с золотым набалдашником. Федька налился дурной кровью и с трудом удерживал кулаки при себе. Еще секунда — и он размазал бы этого павлина.

— Зубы мне не заговаривай, щенок! — брызгал слюной Щеглов. — Уголь не тот? Ты хоть представляешь, во что этот уголь казне обходится? Я радею! Я государственную копейку берегу! Ишь, зажировались!

— Да я ж говорю, — пытался вклиниться Федька, — с торфом…

— Молчать! — взвизгнул Щеглов, замахиваясь тростью. — Я здесь власть!

Остановившись в тени арки, я присмотрелся. В этом молодом крикливом человечке проступало что-то до боли знакомое. Одутловатое лицо с бегающими глазками оставалось чужим, зато манеры выдавали прообраз с головой. Резкий разворот, откинутая пола кафтана — жест, скопированный у одного «товарища» с пугающей точностью. Картинное упирание рук в боки, выпяченный живот — любимая поза, когда тот чувствует себя хозяином положения. Презрительная усмешка, словно списанная с парадного портрета.

Даже голос. Эти скачки с баса на визг, растягивание гласных… Слишком точно для подражания. Это было кровное.

Порыв ветра сбил с Щеглова треуголку, обнажив вьющиеся волосы и хищный нос с горбинкой — заплывший жирком, но узнаваемый.

Как Меншиков. Бастард? Племянник? Байстрюк?

В голове сложилась неприглядная картинка.

Александр Данилович Меншиков. Светлейший князь, герцог Ижорский, любимец царя. Официально — примерный семьянин, хотя история с Жанетт до сих пор отдает душком. Кто считал грехи его бурной молодости времен торговли пирогами? Сколько таких «воспитанников» он распихал по теплым местам, подальше от глаз двора, поближе к деньгам?

Потому и терпели этого идиота, игнорируя жалобы. Кровь не водица. Данилыч своих не бросает, пристроив родню к идеальной кормушке в Игнатовском.

И понятно, почему Алексей приблизил его. Цесаревич боготворит отца, копируя его во всем. У Петра есть Меншиков — друг, соратник, правая рука. Алексей жаждал своего «Меншикова». Появившийся Щеглов — с рекомендацией от Светлейшего, похожий, наглый, хваткий — идеально вписался в трафарет. Наследник купился, увидев в нем отражение легенды, и приблизил, надеясь вырастить верного слугу.

Кража казенных денег меркла перед истинным диагнозом. Кумовство. Самая страшная болезнь, когда должности раздают по анализу крови, а не ума. Когда вору прощают все, лишь бы он был «свой».

Убрать простого вора, зарвавшегося приказчика — задача тривиальная. Подставил, поймал за руку, сдал в Приказ тайных дел. Однако здесь маячила кровь Светлейшего. Сын — пусть и незаконный — второго человека в государстве.

Это война. Конфликт с фаворитом на пике его могущества. Тронув Щеглова, я получу врага в лице Данилыча. Он может улыбаться, пить со мной вино, но за родную кровь перегрызет глотку. Даже мне. Даже «покойному товарищу».

Щеглов продолжал визжать, упиваясь безнаказанностью:

— Я Светлейшему отпишу! Он вас всех в бараний рог согнет! В Сибирь! На каторгу!

Федька стоял, опустив голову. Ударить нельзя. Ответить нельзя. Перед ним барин, тень фаворита.

Терпеть? Позволить ублюдку рушить завод, запарывать сталь и унижать людей только из-за его происхождения?