— Терпите, — оборвал я их жалобы. — Они бесятся от бессилия. Война теперь — это расчет и механика. И без вас они — ничто. Без ваших рук «Бурлаки» встанут через версту, превратившись в груду бесполезного железа.

— Так-то оно так, — вздохнул Федька. — Но обидно, Петр Алексеич. Мы ж для них стараемся.

— Не для них — для России стараетесь, — отрезал я. — А на дураков не обижайтесь. Пусть болтают. Ваша задача — дело делать, чтобы шестеренки крутились.

Я бросил взгляд на Нартова. Опустив голову, Андрей нервно вертел в руках циркуль. Он прекрасно понимал, о чем говорят парни, — сам прошел через этот ад, когда я выдернул его из навигацкой школы и поставил над старыми, замшелыми мастерами.

— Ладно, — сказал я, резко меняя тему. — С офицерским снобизмом потом разберемся. Рассказывайте, как завод жил.

Лица присутствующих мгновенно уставились на Гришку. Ведь остальные были со мной, в посольстве. Магницкий дремал.

— Был тут… один, — отозвался юноша. — Порученец Светлейшего. Щеглов фамилия. Афанасий Кузьмич.

Стоило прозвучать этому имени, как атмосфера в зале мгновенно накалилась. Сам человек еще не появился, но его липкая, тяжелая тень уже накрыла нас с головой.

— Рассказывай, — приказал я. — Все выкладывай. Кто таков, из какой щели вылез, что творил.

Гришка тяжело вздохнул, собираясь с мыслями. Видно было, что воспоминания причиняют ему почти физическую боль.

Переглянувшись, Нартов с Дюпре лишь недоуменно пожали плечами. Фамилия им ни о чем не говорила. Оставляя завод, они передали дела Магницкому в идеальном порядке, будучи уверенными, что механизм продолжит работать как часы.

— Что он за птица? — спросил я.

— Гнида, — коротко и исчерпывающе припечатал парень. — Объявился здесь, Петр Алексеич, аккурат после того, как весть о вашей… кончине пришла. Прибыл с бумагой от Наместника. Гербовая, с печатями, все честь по чести. Дескать, назначен управляющим, дабы «сохранить и приумножить наследие героя».

Я кивнул. Ожидаемо. Алексей, при всей его скорби, не мог оставить стратегическое предприятие без присмотра. Но вот кадровый выбор…

— И как, сохранил?

— Как саранча на поле, — сплюнул Гришка. — Едва с возка слез — сразу в ваш дом заселился. Кабинет занял, в вещах рылся. Велел величать себя не иначе как «господин управляющий» и кланяться в пояс. Ходил гоголем: парча, трость с набалдашником. Орал на мастеров почем зря: «Я тут власть! Смирнов сгорел, его вольница кончилась! Теперь я решать буду, как работать!».

— В технологии лез? — внутри меня начала закипать холодная, расчетливая ярость.

— С ногами, — зло усмехнулся Гришка. — В механике он смыслит не больше, чем свинья в каменьях, зато гонору — на фельдмаршала. Устроил нам, прости Господи, «оптимизацию». Вызвал мастеров и орет: «Почто уголь дорогой жжете, ироды? Древесный, отборный? Торф берите, он втрое дешевле!». Мы пытались объяснить: «Афанасий Кузьмич, нельзя торф! Температуру не даст, да и сера в металл пойдет, сталь хрупкой станет, как стекло!». Куда там… Слушать не стал, ногами затопал: «Не умничать! Экономия должна быть! Я Наместнику доложу, что вы казну транжирите!».

Слушая это, Нартов побелел, превратившись в мраморную статую.

— И что? — выдавил он сдавленным голосом. — Вы жгли торф?

— Жгли, Андрей Константинович, — обреченно кивнул Гришка. — Куда деваться? Приказ письменный. Испортили две плавки. Броня для «Бурлаков» от простого удара молотком трескалась. Так он на нас же всех собак и спустил: «Вредители! На каторге сгною!».

Бесшумно скользнув в комнату, к разговору присоединилась Изабелла. Она сразу поняла, кого мы полощем.

— Не только уголь, Петр Алексеевич. Он пайки урезал. Мастерам, рабочим — всем. Заявил: «Слишком жирно живут, быдло. Хлеб да вода — вот им и вся еда». Люди от бескормицы болеть начали, а он в господском доме пиры закатывал, девок дворовых возил… — Она на секунду замялась, щеки тронул нежный румянец гнева. — А меня выселить пытался. Кричал, что «бабе» на казенном заводе не место, пусть в людскую идет.

Пальцы сами собой впились в подлокотники кресла, сжимая старое дерево до хруста.

— Он тебя тронул?

— Не посмел, — быстро ответила она, бросив теплый взгляд на ученика. — Гришка заступился. И мастера. Встали стеной, ломы в руки взяли. Сказали: «Если хоть палец на нее поднимет — завод встанет. И пусть нас вешают». Испугался «барин».

Я перевел взгляд на Гришку. Парень смущенно опустил глаза, ковыряя носком сапога половицу. Мой мальчик. Вырос, заматерел.

— Мерзавец, — сквозь зубы процедил Дюпре.

Картина складывалась отвратительная, но до боли знакомая. Типичный «эффективный менеджер» эпохи первоначального накопления капитала. Мелкий, алчный человечишка, поймавший бога за бороду и решивший, что мандат Наместника дает право на любой беспредел.

— И вы терпели? — спросил я. — Столько времени?

— А что нам оставалось, Петр Алексеич? — Гришка развел руками, показывая черные от въевшейся грязи ладони. — За ним — Алексей. Меншиков далеко, в Европе. Пойдешь против — бунт. В кандалы закуют и на дыбу. Он же бумагами тряс, печатями тыкал. «Именем Наместника!». Достал он всех, сил нет. Мастера его ненавидят люто. Если б вы не вернулись… точно бы кто-нибудь ему кирпич на голову уронил. Случайно. В темном переулке.

Кивнув, я подумал о вечном: система без присмотра гниет мгновенно. Человеческий фактор, будь он неладен. Стоило убрать жесткую руку, как изо всех щелей полезли тараканы.

— Где он сейчас? — деловито осведомился я. — Этот Щеглов.

— Здесь, — мотнул головой Гришка в сторону конторы. — В деревню укатил. Скоро приедет, чтобы отчет сдать Меншикову. Думает, Светлейший его похвалит за экономию казенных средств.

— Значит, он здесь… — протянул я, чувствуя, как в голове со щелчком встают на место детали нового плана. — Это хорошо. Это очень хорошо.

Этот человек был не просто вором. Он был раковой опухолью. Глаза и уши Наместника в моем доме, в моей лаборатории. Если он узнает, что я жив… Или если просто продолжит свое «хозяйствование»…

Его нужно убрать. Не физически — это слишком грубо, — а системно. Уничтожить.

— Он знает, что я… — я на секунду запнулся, подбирая слово, — прибыл?

— Знает, — подтвердил Федька. — Я ж ему докладывался. Мол, прибыл по казенной надобности, велено у Гришки-инструктора опыт перенимать. Он скривился, как от уксуса, буркнул: «Пусть в бараке сидит, нос не высовывает».

— Отлично. Пусть пребывает в блаженном неведении. Для него ты — новый поручик, а я — всего лишь «Гришка-инструктор», темный мужик из денщиков.

Поднявшись, я прошелся по залу, разминая затекшие ноги. Мозг работал четко, как хорошо смазанный механизм.

— Значит так. Щеглова я беру на себя. Но мне нужна ваша помощь.

— Что делать, Петр Алексеич? — Нартов вскочил первым, готовый хоть сейчас броситься в бой.

— Ничего особенного, Андрей. Не надо кирпичей. Просто… дайте ему веревку.

— Веревку? — не понял Дюпре, моргнув.

— Фигурально выражаясь, Анри. Дайте ему веревку, и пусть он сам себя на ней вздернет. Нам нужно, чтобы он совершил ошибку. Фатальную. Такую, которую не простит даже Меншиков, при всей его любви к деньгам. И даже Алексей. Воровство — это одно, на Руси воруют все. А вот вредительство обороноспособности…

Я в упор посмотрел на Нартова.

— Андрей, ты сказал, он на торфе настаивал?

— Ну. Экономил, сволочь.

— А если… если из-за этой грошовой экономии случится авария? Небольшая, но чертовски показательная. Например, прямо во время приемки новой партии брони Светлейшим?

Глаза Нартова хищно блеснули. Он мгновенно уловил суть.

— Броня треснет, — медленно произнес он. — Разлетится вдребезги.

— Именно. И мы преподнесем это Меншикову на блюдечке. Скажем: «Вот, Александр Данилыч, плоды управления вашего ставленника. Броня — дрянь, стекло. Солдаты погибнут, кампания будет провалена». Светлейший такое не спустит. Он за свои барыши и военную репутацию удавит собственными руками. А если броня плохая — контракта не будет.