Устроившись на запятках, закутанный в тулуп и надвинув шапку на глаза, я ощущал себя инородным элементом. Мои «Бурлаки», пыхтящие в колонне, на этом фоне выглядели архаичными монстрами, реликтами эпохи романтического хаоса и лихих импровизаций.

Петр, судя по ссутулившейся в седле фигуре и редким кивкам, испытывал схожие чувства. Вернувшись домой, он, похоже, с трудом узнавал родные пенаты, ощущая себя гостем в чужом монастыре.

Свернули к набережной. Впереди показался Летний дворец — скромное по европейским меркам деревянное здание, все еще милое сердцу царя. Близость воды делала ветер свежее, облегчая дыхание.

— Приехали, — выдохнул ехавший рядом Орлов. — Слава тебе, Господи. Хоть стены знакомые.

Полковник выглядел постаревшим. Боевому офицеру, привыкшему к вольнице, стерильный Петербург тоже пришелся не по нутру, перекрывая кислород.

— Держись, Василь, — шепнул я. — Самое веселое только начинается.

Ворота захлопнулись с тяжелым стуком, отсекая нас от города-машины. Внутри царило прошлое: знакомые лица денщиков, кухонные ароматы, суета и лай любимых царских левреток.

Двор Летнего дворца вибрировал, напоминая улей за секунду до вылета роя. Люди, лошади, сани — всё смешалось в броуновском движении, которое, парадоксальным образом, не перерастало в затор. Почетный караул застыл, словно вырезанный из мореного дуба, и даже кони под всадниками лишь тихо фыркали, уловив торжественность и высокое напряжение момента.

Петр спешился. Он возвышался посреди двора монолитом, фиксируя взгляд на крыльце. Ни шагу вперед. Режим ожидания.

Створки дверей распахнулись, являя миру женщину. Никакой парчи, никакого золота, положенного по статусу царице, встречающей триумфатора. Простое домашнее платье и пуховая шаль на плечах. Екатерина. Марта. Единственный оператор, способный одним касанием заглушить бурю в реакторе души этого великана. Еще не венчанная жена, не императрица по бумагам, но здесь, в этом периметре, — безусловная хозяйка.

Заметив Петра, она замерла. В глазах ни грамма страха перед этикетом, ни оглядки на свиту. Только чистая, нефильтрованная радость.

— Петруша! — звонкий, девичий крик вспорол тишину двора.

К черту этикет, к черту сотни глаз. Она рванула по ступеням вниз, взбивая снег туфельками, раскинув руки. Живая эмоция против ледяного протокола.

Петр пошел навстречу. Суровое лицо дрогнуло, сбрасывая маску. Накопившаяся за год отсутствия усталость дала трещину.

Столкновение произошло с разбега. Она обхватила его шею, вжимаясь всем телом в жесткую ткань холодного плаща. Царь подхватил её, легко, как пушинку, оторвал от земли, замыкая контур объятий.

— Катенька… — хрип, уткнувшийся в женские волосы. — Свет мой…

Мир вокруг схлопнулся до двух фигур посреди двора. Солдаты, офицеры, слуги — все тактично расфокусировали зрение. Меншиков, старый циник, шмыгнул носом и отвернулся, внезапно заинтересовавшись состоянием подпруги. Сцена была слишком личной для официальной хроники, слишком живой для бронзового памятника.

Затерявшись в задних рядах свиты Меншикова, я мимикрировал под серую шинель денщика. Шапка надвинута на глаза, поза сутулая — типичный «принеси-подай».

Рядом, такая же укутанная в меха, стояла Анна Морозова. Бледное лицо обращено к Петру и Екатерине, но расфокусированный взгляд выдавал — мысли ее дрейфуют далеко отсюда.

Легкий поворот головы. Наши взгляды сцепились на долю секунды. Знание того, кто именно скрывается под личиной Гришки, давило на неё.

С другого фланга от Меншикова Жанетт, кутаясь в подаренные Светлейшим соболя, с чисто французским любопытством сканировала русскую «царицу». Что-то шепнула Александру Даниловичу на ухо. Тот вздрогнул, нервным жестом поправил сбившийся парик и шикнул на фаворитку. Его законная супруга, Дарья Михайловна, находилась где-то поблизости — в Петербурге или Москве — и лишние слухи ему были нужны как собаке пятая нога. Жанетт здесь числилась «воспитанницей» или дальней родственницей — старая уловка, шитая белыми нитками, но работающая, пока царь не решит перерезать этот узел.

Орлов возвышался рядом со мной скалой, прикрывая широкой спиной от случайных векторов внимания. Рука привычно лежала на эфесе палаша.

— Тихо пока, — буркнул он, не поворачивая головы.

Тем временем Петр опустил Екатерину на землю, не размыкая рук. Смеясь и вытирая слезы, она что-то быстро говорила, ощупывая ладонями его лицо — цел ли, не замерз ли. Первичная диагностика завершена.

Внезапно она замерла. Взгляд скользнул поверх плеча мужа, захватив в прицел Меншикова. Лицо Екатерины озарилось новой улыбкой — теплой, свойской. Данилыча она знала лучше, чем таблицу умножения, ведь именно этот рыжий лис когда-то привел ее к Петру.

— Данилыч! — крик перекрыл шум толпы. — И ты здесь, черт рыжий! Живой!

Меншиков расплылся в улыбке, отвесив театральный поклон и подметая шляпой снег.

— Живой, Катерина Алексеевна! Твоими молитвами! И гостинцев привез, воз и маленькую тележку!

Екатерина рассмеялась, погрозив ему пальцем.

— Знаю я твои гостинцы! Опять пол-Европы обобрал! А Дарья-то заждалась, все глаза проглядела.

При упоминании жены Меншиков слегка скис, косясь на Жанетт, но профессионализм взял верх — лицо тут же вернулось в исходное, радостное состояние.

Взгляд Екатерины пошел дальше, сканируя свиту Меншикова. По Жанетт (в глазах «царицы» мелькнуло понимание пополам с женской укоризной — все считала, но скандалить на публике не стала), по Анне (дежурный кивок), по слугам…

Луч ее «прожектора» скользнул по рядам. Задержался. Я сверлил взглядом грязь на носках чужих сапог, превратившись в статую.

Контакт разорван. Взгляд ушел дальше.

Система распознавания «свой-чужой» дала сбой. Или, наоборот, сработала идеально: для неё я остался безликой текстурой, серой тенью и оборванцем.

Выдох. Тайна сохранена.

Петр, наконец, оторвался от созерцания жены.

— А где Алешка? — вопрос прозвучал требовательно. — Наместник где?

Улыбка Екатерины чуть померкла, потеряв яркость.

— В Адмиралтействе он, Петруша. Дела. Сказал, как закончит — сразу прибудет. Ждет тебя на пиру.

— Дела… — протянул царь. — Ну, раз дела, значит, дела. Порядок есть порядок. Вырос.

Развернувшись к нам, он включил командный голос:

— Ну что, господа! Хватит мерзнуть! Марш во дворец! Мыться, бриться, пудриться! Вечером ассамблея! Пир горой! Чтоб все были при параде! И ты, Алексашка, гостью свою… — кивок в сторону Жанетт, сдобренный усмешкой, — приводи. Только представь как полагается, чтоб конфуза не вышло. Родственница, как никак.

Толпа пришла в движение. Офицеры разбирали лошадей, слуги волокли сундуки. Двор наполнился привычной логистической суетой.

Подхватив какой-то баул, я поплелся за Меншиковым, стараясь держать дистанцию, но не выпадать из свиты. Анна шла рядом, не глядя на меня, но я физически ощущал ее плечо.

Первый кордон пройден. Впереди вечер. Пир. И призрачная возможность наконец-то исчезнуть в Игнатовском, где меня ждала мастерская и благословенная тишина. Если, конечно, Меншиков в угаре ассамблеи не забудет о своем обещании отправить меня туда «с оказией».

Дворец полыхал, словно сверхновая, рухнувшая в сугробы. Зажженные люстры и канделябры заливали главный зал потоками золотистого света, плавя воск и заставляя тени плясать в припадке. Распахнутые в ночь окна извергали клубы пара и музыки, однако холод не рисковал переступать порог, отступая перед жаром сотен разгоряченных тел.

Столы, выстроенные в бесконечную букву «П», трещали под гастрономической нагрузкой. Никакого французского политеса и микроскопических порций — здесь бушевала русская гульба, безудержная и беспощадная. Горы икры, осетры размером с гренадера, жареные лебеди в оперении — всё это подавляло масштабом. Вино шло не рекой, а полноценным гидравлическим сбросом. Венгерское, рейнское, трофейное бургундское смешивались с водкой и квасом в горючую смесь.