Блин, я облажалась! Если тот парень меня узнал, мне конец!!!

А вдруг узнал Никита?

Хотя… может, будет лучше, если узнает? Ведь ему понравилось меня целовать! А если после этого он наконец-то посмотрит на меня, как на девушку, и переступит через свою холодность?

Эта глупая наивная надежда окрылила меня, как ребёнка. Я понимала, что так нельзя, прекрасно осознавала, что нет ничего более безумного, чем о чём-то мечтать после подобного происшествия, но я не смогла остановиться.

Лежала в темноте, фантазируя, как завтра Никита встретится со мной взглядом, замрёт на месте, сражённый сладкими, будоражащими воспоминаниями, сглотнет, до сих пор ощущая сладость моих губ на своих…

По телу побежали мурашки удовольствия от подобной картины.

После этого поразительного узнавания Никита вздёрнет брови и… о неужели???.. смутится! Целое утро он будет задумчив и начнёт бросать на меня странные испытующие взгляды. А всё потому, что я зацепила его. Его зверь пришёл в восторг и теперь будет стремиться только ко мне одной…

Так и уснула с улыбкой на губах.

Утро наступило неожиданно. Разбудил меня грохот котелка и ругань парней. Потом к этой ругани присоединился визгливый голос Андрея Викторовича, который обнаружил у целой ватаги своих учеников жуткое похмелье.

Я не сразу сообразила, что происходит. Присела, потерла глаза, но, когда воспоминания навалились лавиной, почувствовала, что краснею и начинаю дрожать.

На трезвую от глупостей голову воспоминания о поцелуях Никиты сперва показались пугающими, но снова подключилась неуёмная фантазия, заставив сердце едва ли не выскочить из груди, и я поспешно полезла в рюкзак за своей зубной щёткой.

Приведя себя в порядок, выглянула из палатки, опасливо разглядывая одноклассников.

На меня никто не обращал внимания. Все напряжённо поглядывали в сторону учителя, который отчитывал пятерых парней. Ну да, они выглядели опухшими, как алкоголики. Но ни Никиты, ни других оборотней среди них не было.

Нелюди проще переносили алкоголь и на следующий день почти не мучались с последствиями.

Я прикусила губу, найдя взглядом палатку Никиты, но его самого рядом не было.

В итоге, пришлось поплестись в кусты, чтобы умыться.

Закончив водные процедуры, я развернулась и вдруг…

Никита стоял в паре шагов от меня и тоже умывался. Замерла, почувствовав, что бледнею, и в этот момент он поднял на меня взгляд…

Вспомнит или нет???

Долгих несколько секунд Никита смотрел мне прямо в глаза. За это время моё сердце успело несколько раз аритмично дёрнуться, а потом застыть, как будто насовсем. Но парень вдруг отвёл глаза и начал невозмутимо чистить зубы дальше, словно… избавляясь от вкуса наших ночных страстных поцелуев.

Всё внутри опустились. Буквально упало в самые пятки и осталось лежать там, стремясь закопаться под землю, как в могилу.

Отвернулась, ощущая себя потерянной, как никогда.

Внутри боролись друг с другом настолько противоречивые ощущения, что я не знала какое из них составляет моё я. Облегчение кричало, что это здорово: он ничего не помнит, позора не будет! Ю-х-х-у! Слишком много позора на мою головушку и без этого.

Но другая часть меня, более глубинная, уныло и разочаровано твердила: ОН НЕ ПОМНИТ! С его стороны это были лишь инстинкты, нашедшие под собой особь женского пола. Любая на моём месте подошла бы. Хоть баба Нюра из соседнего дома!!!

Блин! Да что же так паршиво, а???

Поспешила просто уйти в туман… то есть в заросли, вытирая остатки зубной пасты с пересохших губ.

Почувствовала себя ненужной.

Ну а чего ждала? Что принц поутру вспомнит, как целовал красавицу? Ага, вспомнил бы. Сейчас плевался бы усерднее…

В груди теснилась обида, накопленная за последние месяцы издевательств. Ведь Никита был таким же, как и все. Я для него — презренная мокрица, которую даже выслушать противно, не то, что целовать…

Пропустила завтрак, хотя слышала, что меня звали. Просто не могла прийти в лагерь с повлажневшими глазами.

Нет, я не плакала. Всеми силами держалась, щипала себя, чтобы отрезвиться, но глаза всё равно покраснели (разглядывала себя в зеркальце, которое болталось в кармане штанов).

Наконец решила вернутся и… наткнулась на сладкую парочку, стоящую под деревом недалеко от лагеря.

Это был Никита, а рядом с ним — Марина. Последняя зубоскалила, как ненормальная, а потом резко подтянулась повыше и нагло чмокнула парня в губы.

Никита улыбнулся. Лениво так, может даже снисходительно.

И меня накрыло. Я ломанулась мимо, как голодный медведь после длительной спячки, спугнула незадачливую парочку, услышала, как Марина кроет меня последними словами и, оказавшись в лагере, нырнула в свою палатку.

Беспросветная дурость собственной души выводила из себя.

Я глотала злые слёзы, ненавидя и себя, и Никиту, и этот поход.

Скажите, бывают таблетки от влюбленности? Я скуплю пол аптеки, напьюсь и умру бесчувственной колодой. И это лучше, чем чувствовать себя настолько паршиво, как сейчас…

Истерика закончилась быстро. Наверное, остались всё-таки во мне какие-то крохи благоразумия. Вытерла лицо, натянула на голову бейсболку, чтобы тень от козырька немного спрятала красноту глаз, и принялась убираться около палатки. Какие-то увальни ночью притащили сюда целые комья земли…

Подходил Андрей Викторович, строго спрашивал, где меня носило с утра. Дерзко посмотрела ему в глаза и сказала, что у девушек иногда бывают личные нужды, и объяснять я ничего больше не намерена.

Учитель даже смутился и отстал, а я стала ещё более мрачной.

Атмосферу вокруг меня почувствовали и все окружающие, потому что впервые за долгое время никто не стал гаденько шутить за моей спиной, а если и порывались, одного моего убийственного взгляда было достаточно, чтобы закрылся и этот одинокий рот.

Если бы я не была настолько разочарованной, возможно, обратила бы внимание на это чудное явление, но сейчас мне было не до того.

Дальнейшие события похода в памяти запечатлелись слабо. Чувствовала себя роботом, у которого просто выключили функцию любой эмоциональной активности. Кое-как ела, кое-как спала. На Никиту не смотрела и на любые разговоры не реагировала настолько, что от меня реально отстали. Иногда тревожно поглядывал учитель, но я этого почти не замечала.

А когда мы вернулись домой, я, не прощаясь, пошла домой, решив, что в эту дурацкую школу больше не вернусь.

В школу вернулась: пришлось. Но депрессивно-агрессивное настроение осталось.

Удивительным образом заткнулись все, разве что кроме Милены. То есть никто не пытался задеть, а если и открывал рот, я смотрела на него таким убийственным взглядом, что желание издеваться надо мной тут же пропадало.

Тогда я не обратила на такую странность никакого внимания, хотя стоило бы.

И вот через пару дней Милена и её подхалимки преградили мне дорогу на выходе из школы. Я посмотрела в глаза своей лютой противнице и удивила своим взглядом даже её. Она странно вздрогнула, даже отшатнулась, но очень быстро взяла себя в руки.

Расплылась в презрительной усмешке и произнесла:

— Говорят, ты изменилась, Чернышова! Но я вижу перед собой всю ту же рыжую блоху! Угрюмую рыжую блоху!!! И что же так сильно тебя огорчило? Никита отшил, да? Ходят слухи, что какая-то стерва клеилась к нему в лагере, а он от неё отморозился…

Я побледнела, поняв, что слухи о моём пребывании в палатки Никиты всё-таки разошлись по классу, и всё внутри дрогнуло от ужаса.