В отличие от Амнерис, она точно понимала, кого любит Радамес.
Он выдал высокую си-бемоль, завершив свою арию, и Оливия вышла на сцену, царевна, привыкшая иметь весь мир у своих ног. Дочь фараона пела о своей любви, своей страсти к этому прекрасному воину. Она пела от всего сердца.
Но он упорно мечтал лишь о воинской славе.
Оливия топнула ногой. Амнерис топнула ногой! Она никогда раньше не топала ногой в этой сцене, но теперь не сдержалась. Она отдавала Радамесу свое сердце, а он только и твердил, что возглавит войско египтян и поведет его к победе.
Она поджала пальцы в сандалиях. Что-то в выражении лица Радамеса, в том, как он себя вел, в том, как избегал ее взгляда... Что-то было подозрительное. Ужасная мысль пронзила ее. Что, если он любит другую?
Радамес уклонился от ее допроса.
Появилась ее любимая Аида. Да, ее рабыня, но и ее самая близкая подруга. Сестра ее сердца. Так какого черта Радамес так смотрит на Аиду?
И почему вдруг Сара принялась плакать? Тад любил красивых, талантливых женщин. Он только взглянул на Сару, и все остальные знакомые ему женщины перестали существовать. Аида с таким же успехом могла вонзить нож в сердце Амнерис.
* * *
На сцене творилось что-то несусветное. Тад чувствовал это. Он увидел это по тому, как зрители выпрямились на своих местах. То, как они стали наклоняться вперед. Одна женщина прикрыла рот рукой. Другая уцепилась за спинку переднего сиденья. Мужчина в соседнем ряду тянул голову к потолку, как будто старался разглядеть то, что вот-вот развернется.
Оливия возвышалась над всеми. Яростная. Свирепая. Беспощадная. У нее в руках вся мощь, в отличие от ее ничтожной рабыни, что делало манипуляции Амнерис еще более непростительными. Тад хотел предупредить Оливию, чтобы она не использовала свою власть, данную ей при рождении. Не предавала подругу. Друзья должны держаться вместе. Этот парень не стоил ни одной из них. Тад прекрасно понимал, что такое непомерная ревность. Все, кто сидел вокруг него, это поняли. Но ее несло во весь опор, чтобы предвидеть, чем такое обернется. Он уже видел наперед. Волосы на затылке встали дыбом.
* * *
Предательство и месть. Оливия злилась. К черту последствия! Никто в Египте не заботился о последствиях, и тем более Амнерис.
Она кипела. Она бушевала. Просила и умоляла. Радамес должен жениться на ней, любить только ее!
Вот и финал! Победа Египта над Эфиопией и парад в честь победы Радамеса. За службу ему отдают руку царевны. Руку Амнерис. Не его возлюбленной.
Но не видать Радамесу своей возлюбленной. И Оливия не желает, чтобы ему досталась Аида.
Радамес совершил роковую ошибку. Цена ошибки той — измена.
Тупой и упрямый ублюдок хочет только одного.
Быть по сему.
Сцена Суда… Знаменитая сцена Суда. Колоссальное проявление таланта La Belle Tornade. Она умоляет его защитить себя. Он неумолим. Она уговаривает. Угрожает.
Откажись от Аиды, любимый мой, и возьми меня в жены. Взамен ты будешь жить! И доверься мне. Никто в царстве не предложит тебе лучшего. Женись на мне, и мы вместе будем править всей Африкой, вместе с «И-эс-пи-эн» (Один из каналов кабельного телевидения, по которому круглосуточно показывают только спортивные передачи — Прим. пер.) и НФЛ. Тебе стоит только отречься от нее, и я спасу тебя!
Но он предпочитает умереть.
Нож провернулся в ране. Любовь Амнерис превращается в разрушительную силу. Она хочет отомстить и в пламени своей ненависти наблюдает, как его приговаривают к смерти.
Постойте! Подождите! Я верну все обратно. Она кричит. Ее крик сотрясает сцену, обжигает зрителей, эхом разносится по Мичиган-авеню и уносится через озеро в вечность.
Слишком поздно, девочка. Он обречен.
Нет! Вы не можете этого сделать! Он не заслуживает смерти! Она проклинает своего отца, проклинает жрецов. Она затеяла все это и проклинает свою ревность, видя, как ее возлюбленного ведут в склеп, где он будет заживо погребен навечно.
Со своей любовью.
Хотя Амнерис о том было неведомо.
Она падает на его могилу, умоляя о покое. Но она опоздала. Без него ей нет покоя вечно. Занавес.
* * *
Браво! Браво! Браво!
Это был триумф.
Позже критики напишут: «Сверкающий лоск легендарного голоса Шор легко переходил от медового пианиссимо к обжигающе яростному фортиссимо».
«Шор блистала, беря удивительно великолепные высокие до-бемоль, на которые осмеливались лишь немногие меццо».
«”A lui vivo, la tomba!" было истинным совершенством».
«Шор замахнулась на роль Амнерис, как мало кто когда-либо осмеливался. эфбязя Спустя десятилетия какой-нибудь старожил скажет молодому поклоннику оперы: ”Ах, если бы вы только могли услышать, как великая Оливия Шор поет Амнерис”».
La Belle Tornade достигла пика своей карьеры. Сделала то, ради чего она жила.
И этого оказалось недостаточно.
Глава 22
Оливия прошествовала сквозь строй приветствующих ее за кулисами гостей, все время надеясь, что вот-вот появится Тад. Она показала лучшее в своей жизни представление и очень хотела разделить с ним успех.
Принесли цветы, в ее гримерку хлынуло еще больше поклонников. В глазах Митчелла Брукса блестели слезы. Серджио обнимал Оливию так крепко, что чуть не сломал ей ребра. И только когда ушел последний гость и она сняла грим, пришлось смириться с фактом, что Тад не придет за кулисы, чтобы с ней повидаться. Появилась Сара, которая переоделась в уличную одежду и смыла грим. Она улизнула от Оливии после того, как в последний раз опустился занавес, и теперь настороженно на нее поглядывала.
— Не злись на меня. Это была его идея.
— Я знаю. Это его последняя версия, как заставить меня петь, стоя на одной ноге.
— Что?
— А, неважно.
Оливия не видела смысла вдаваться в теорию Тада о том, что элитные спортсмены задыхаются под давлением различных психологических блоков. Этот поцелуй дал ей возможность сосредоточиться на чем-то другом, кроме ожидания, пока голос подведет ее. Она была совершенно уверена, что могла бы выступить хорошо и без их махинаций, но не стоит отрицать: вид их двоих, сцепившихся вместе, оказался идеальной картинкой, которую можно было внедрить в ее мозг и заставить представлять себе на сцене. Оливия улыбнулась Саре.
— Надеюсь, ты наслаждалась каждой секундой.
— Ты не расстроилась?
Оливия надела фиолетовую толстовку, в которой ходила в театр.
— Я знаю вас обоих слишком хорошо, чтобы поверить в тот спектакль хотя бы на секунду, но, похоже, он длился дольше, чем необходимо.
Улыбка Сары светилась чистым озорством.
— Тад действительно хорошо целуется.
— И я уверена, что ты тоже. Только больше не пытайся.
Сара прислонилась к дверному косяку.
— Ты убила его сегодня вечером.
— Не я одна.
Сара пела от всего сердца. Никогда еще между ними на сцене так не летели искры.
Сара провела рукой по волосам.
— Он ведь не пришел за кулисы? Наверное, боится, что ты его прикончишь.
— Сомневаюсь.
Тад наверняка знал, что она раскусит его представление, и вовсе не страх возмездия удерживал его.
— Странный ты человек, Оливия, — сказала Сара. — Любая другая на твоем месте сейчас выцарапала бы мне глаза.
Оливия улыбнулась:
— Я знаю своих друзей.
Сара сунула руки в карманы куртки.
— Я позвонила сестрам Адама и рассказала им все.
— Представляю, какой это был нелегкий разговор.
— Им нужно было узнать правду. Может, теперь они смогут начать жить своей жизнью.
Оливия обняла ее.
— Ты хороший человек, Сара Мабунда.
— Ты тоже, Оливия Шор.
После того как Сара ушла, Оливия собрала свои вещи. Тад злился, но все же достаточно заботился о ней, чтобы устроить то, что устроил. Она поколебалась, а затем написала ему.
«Я не купилась ни на секунду».
