Клинт кивнул.

— В футболе нужно заслужить уважение.

— А ты этого разве не сделал?

— Не то уважение, которое я хочу от него.

— Но как игрок ты лучше, чем он. Вот чего я не понимаю. Ты стартовый игрок. А не он.

— Все не так просто. Я быстрее, чем он, и руки у меня сильнее. Но Ти-Бо... Он что тот волшебник. Даже со своим дефектом зрения он может найти принимающего там, где никто другой не сможет, а то, как он читает защиту… Как будто он экстрасенс. Я должен научиться делать то, что делает он.

— Даже если это означает терпеть его оскорбления?

— Я и Ти-Бо... Мы понимаем друг друга. Я люблю этого парня. — Клинт посмотрел на нее более пристально. — Кстати, когда дело доходит до Ти-Бо и женщин… вам стоит быть осторожнее.

— Тебе не нужно меня предупреждать. Что касается отношений, я мыслю здраво как никто. Ни один мужчина не собьет меня с толку.

Оливия видела, что он ей не верит, и попыталась объяснить:

— Мы трое — ты, Тад, я... Мы не такие, как большинство. У нас работа на первом месте.

Клинт кивнул, а затем усмехнулся:

— Хотите над ним подшутить?

Оливия наклонила голову:

— Что у тебя на уме?

Где она, черт возьми? Когда Тад вернулся в отель и обнаружил, что номер пуст, он написал ей сообщение и не получил ответа. Потом написал недоумку, которого по глупости оставил за ней следить.

Глухо как в бочке.

Тад прошел в вестибюль и поговорил с посыльным, который видел, как Гаррет уезжал с Примой на своем кабриолете «мазерати ДжиТи».

Тад твердил себе, что с Оливией все будет в порядке. Идиот на самом деле не был идиотом. Он защитит ее. Но...

Ей следовало крепко спать здесь, в номере, а Гаррету стоять на страже у двери ее спальни.

Тад метался по комнате, как родитель, ожидающий ребенка, нарушившего комендантский час.

Прошло полчаса. Час. Наконец он услышал их смех в коридоре. Долбаный смех!

Дверь открылась. Оливия появилась вся растрепанная. Подол юбки закрутился, распущенный волосы спутались, и сама она, босая, несла туфли в руках. Больше всего Тада поразило в Гаррете то, как молодо выглядел парень. Типичный пример юной мужественности. У него не было тонких морщинок в уголках глаз, никаких складок вокруг рта, и Тад мог бы поспорить на что угодно, что колени Гаррета не скрипели, когда он вставал с постели по утрам.

Тад сдерживал свой гнев в голосе, однако все равно говорил тоном родителя, упрекающего детей.

— Где ты была?

— В клубе, — весело ответила Оливия.

— В клубе? — мгновенно взвился он, вымещая свой гнев на Гаррете. — Ты водил ее в клуб?

Недоросль пожал плечами.

— Она сумасбродка.

Тад повернулся к Оливии:

— А как же твой голос? Какой оперный певец ходит в ночной клуб, где уровень шума зашкаливает за грёбаные децибелы?

Ее улыбка была безумно безмятежной.

— Я не разговаривала.

— Она отлично танцует, — быстро сказал Гаррет.

— Ты тоже.

Оливия вовсю улыбалась ребенку. Гаррет беспокойно взглянул на Тада.

— Думаю, мне пора идти.

— Правильная мысль, — прорычал Тад.

Одна бровь Гаррета слегка приподнялась, а затем он ни с того ни с сего сменил тактику. Исполнив ловкий трюк века, он с невероятной точностью поцеловал Приму, прямо в губы — полные, широко открытые, лучший игрок сезона, пас вперед...

…с подходящим ресивером, который целует его в ответ.

Тад бросился вперед. Прима протянула руку — к нему, а не к подлецу квотербеку — удерживая Тада на расстоянии, в то же время не отрывая губ от Гаррета. Наконец, она отклеилась и похлопала паршивца по груди.

— Спокойной ночи, любовничек.

Гаррет улыбнулся и направился в коридор только для того, чтобы повернуться и сделать легкое, быстрое движение — настолько легкое и быстрое, что Тад сомневался, что Прима вообще его заметила. Парень поднял руки и указал на Тада, этот жест прекратился почти сразу же, едва начавшись. Сукин сын. Гаррет бросил Таду игровой сигнал. Тот же самый сигнал используют судьи, чтобы указать, что нападение только что заработало первый даун. Невежественная Прима закрыла дверь и улыбнулась Таду.

— Это было весело.

Тад глубоко вдохнул. Затем еще раз. Он едва узнавал себя. Он Тад Уокер Боумен Оуэнс! Он никогда в жизни не ревновал ни к одному мужчине, и вот он здесь, злится из-за сопляка, едва окончившего колледж. Молокососа, который мог бегать быстрее, бросать дальше Тада... Прима улыбнулась и посмотрела на него нежным, тающим взглядом, так непохожим на нее.

— Я тебя обожаю. В самом деле.

И все. Прежде чем Тад успел вызвать в воображении хоть какое-то подобие ответа, она неторопливо вошла в свою спальню, а эта взъерошенная черная юбка шлепала ее по бедрам.

Оливия улыбалась своей электрической зубной щетке. Она была без ума от Клинта Гаррета. Он как озорной младший брат, которого ей всегда хотелось иметь, хотя она определенно не стала бы целовать своего младшего брата так, как целовала Клинта. Но сегодня, на глазах у Тада, это было слишком весело, чтобы сопротивляться.

Веселье. Что-что, а забава не играла большой роли в ее жизни, пока не появился Тад Оуэнс. Веселиться с Клинтом сегодня вечером — пытаться следовать его шагам в деревенских танцах — стало передышкой от всепоглощающего сексуального возбуждения, которое испытывала Оливия наедине с Тадом. Пекло, смешанное с предчувствием — зловещее ощущение, что она медленно приближается к краю жерла действующего вулкана. Она прополоскала рот и поставила зубную щетку в зарядное устройство. Хотя ревность Тада была всего лишь проявлением его профессионального соперничества с Гарретом, Оливии понравилось за нее подергать.

Намазывая лицо очищающим средством с запахом миндаля, нанося тоник, а затем ретинол, Оливия решила, что Тад Оуэнс, возможно, самый порядочный мужчина, которого она когда-либо встречала. Он взял на себя роль ее опекуна, хотела она того или нет. Это было так странно. В отношениях с Адамом она была опекающей стороной. Хранительницей его карьеры, его чувств, той, кто всегда первой делает шаг навстречу. Ей было внове, что кто-то присматривал за ней. Оливия помедлила, затем включила воду на полную мощность, чтобы заглушить шум своего голоса, и начала петь гаммы. Наконец, она дошла до высокого си.

И не взяла его.

Следующие два дня Тад сохранял спокойствие, делая вид, будто инцидента с Клинтом не было, но отношение Оливии все еще выводило его из себя. Тад с детства был ведущим в нападении. Игрок он, а не Прима. Какую же игру затеяла она? Оливия смотрела на него через тележку обслуживания номеров: у них появилась привычка завтракать вместе то в одном номере, то в другом, и сегодня она увлеченно поедала белковый омлет. Тад поднял взгляд от телефона.

— Мне так хочется услышать, как ты исполняешь версию Кассандры Уилсон «Time After Time».

Оливия задрала нос.

— Тогда позвони Кассандре Уилсон. Я уверена, что она будет более чем счастлива спеть ее для тебя.

— Давай, Лив. Давай, развлеки парня.

— Я даже не могу изобразить «Time After Time», как Синди Лаупер. И я не знаю, как звучит версия Кассандры.

— Сейчас.

И он включил запись. Оливия откинулась на спинку стула, забыв о завтраке, и слушала мучительную, проникновенную версию старого хита Лаупер в исполнении Уилсон. Когда песня закончилась, Оливия отвернулась и посмотрела в окно на горизонт Манхэттена. И начала петь. Звучало не похоже на Лаупер или Уилсон, а на какое-то красивое сочетание, которое могла воспроизвести только она. Но даже Тад знал, что это не опера, и когда ее голос стих, Оливия так заметно затосковала, что он не мог этого вынести. Он отодвинулся от своего завтрака.

— У нас есть пара часов, прежде чем мы должны быть у Тиффани, и у меня идея...

Одиннадцать хрустальных люстр в вестибюле Метрополитен-оперы в утреннем свете по-прежнему представляли собой впечатляющее зрелище. Это место очень сильно отличалось от подвальных джаз-клубов, где обычно тусовался Тад.