— А также?

— «Che gelida manina...». Это означает: «Холодная ручонка». — Она зябко поежилась. — Я советовала ему не петь эту арию.

— Кому?

Взошло солнце, а вместе с ним стало жарче. Оливия устремила взгляд на обсерваторию вдалеке. Ей не нужно было ничего говорить. Она могла бы заткнуться прямо сейчас. Но Тад был такой основательный и спокойный, и она хотела рассказать ему.

— Это популярная партия для прослушивания для теноров, но Адам не смог справиться с высокой «до». Ему пришлось опустить ее на полтона — высокая «до» становится высшей натуральной «си». Но это только выявляет слабость. Я пыталась отговорить его от прослушивания, но не смогла.

— Адам?

— Адам Уилер. Мой бывший жених.

— И вот как этот мудак обращается с вами? Он звонит вам как какой-то псих и…

— Вы не понимаете. — Она судорожно вздохнула. — Адам мертв.

Оливия содрогнулась.

— Та песня... Словно голос из могилы.

— Не хотите рассказать?

Тад вроде как предлагал, но прозвучало скорее как требование.

— Это печальная история.

— Я как-нибудь переживу.

Они подошли к скамейке у дорожки, и Тад жестом указал на нее, но Оливия не захотела садиться. Ей просто не хотелось смотреть ему в лицо. Но возникло желание ему исповедоваться. Хотелось ослабить броню, за которую держалась так крепко, что просто задыхалась, и рассказать этому едва знакомому мужчине то, на что подруге Рэйчел могла только намекнуть. Поскольку Оливия шла впереди Тада, ей не приходилось смотреть ему в глаза.

— Адам был хорошим тенором, но отнюдь не великим. Ему больше удавались не требующие неимоверных усилий роли comprimario — роли второго плана. Сильное желание у него имелось, но он не обладал инструментом, чтобы справляться с большими партиями.

— В отличие от вас.

— В отличие от меня. — Оливия к тому же работала усерднее, чем Адам, но она ведь работала больше, чем почти все в их круге, и не могла винить его за то, что он за ней не поспевает. — У нас было все общее — музыка, наша преданность карьере. Адам посещал школы и рассказывал ученикам о музыке. Он отлично ладил с детьми. Любил животных. Милый, чувствительный мужчина. И он обожал меня. — Она перешагнула через каменистую канаву на более ровную тропу. — Когда он сделал мне предложение, я согласилась.

— Вы его любили?

— Он был идеальным. Как я могла его не полюбить?

— Значит, вы его не любили.

Оливия поколебалась.

— Я была счастлива.

— За исключением тех случаев, когда не были.

За исключением тех случаев, когда не была. Она замедлила шаг, чтобы не поскользнуться на сланце.

— Я знала, его беспокоило, что я была на вершине карьеры, которой он сам не мог достичь.

К ее стыду, зачастую она пыталась принизить себя, чтобы не задеть его. Она отказывалась от ролей, которые следовало принять, а когда репетиция или спектакль особенно удавались, преуменьшала их успех. Но Адам все равно узнавал. И все больше замыкался в себе. Иногда он огрызался на нее по какому-нибудь мелкому поводу. Потом всегда раскаивался и винил в своем плохом настроении недостаток сна или головную боль, но Оливия знала настоящую причину.

Тад с Оливией свернули за поворот.

— Я не терплю неудачи, и у меня очень хорошо получается предаваться самообману. Хотя я становилась все более и более несчастной, я не признавалась себе, что разлюбила Адама.

— Поскольку ни в одном из тех колец, которые вы так любите носить, не сверкает бриллиант, предполагаю, что вы наконец опомнились.

— Слишком поздно. — Мысли об этом все еще заставляли ее поеживаться. — За неделю до свадьбы я ее отменила. За одну неделю! Самое сложное, что я когда-либо делала. Худший поступок в моей жизни. Я слишком долго тянула и разбила Адаму сердце.

— Все лучше, чем обрекать его на неудачный брак.

— Ему так не казалось. Он был опустошен и унижен. — Нельзя увильнуть и умолчать о последующих событиях, и Оливия, наконец, посмотрела на Тада. — Он покончил с собой два с половиной месяца спустя. Ровно девятнадцать дней назад. — У нее перехватило горло. — Оставил предсмертную записку. Точнее, предсмертный емейл. В духе современности, верно? Он написал мне, как сильно любил меня и что я разрушила его жизнь. Затем нажал «отправить» и застрелился.

Тад поморщился.

— Жестоко. Убить себя — это одно, а обвинять в этом кого-то другого... Это низко.

Оливия окинула невидящим взглядом окрестности.

— Адам был такой чувствительной натурой. Я это знала, и все же. Следовало бы больше думать. Надо было порвать с ним, как только стало ясно, что из этого ничего хорошего не выйдет, но победило мое упрямство.

— Последний телефонный звонок вам… Записка, которую вы получили вчера... Ведь эта история еще не закончилась?

Тад намного умнее, чем кажется с виду.

— Пришли еще две записки.

— В той, которую я видел, говорилось: «Это твоя вина. Чтоб ты подавилась». Остальные в том же духе?

— В первой: «Навечно запомни, что ты сотворила со мной». Утром, когда начался наш тур, была еще одна. «Ты сделала это со мной». — Над головой шумно кружил вертолет. — До сих пор я думала, что он написал записки перед смертью и нашел людей, которые отправили их за него по почте. Но тот телефонный звонок... Это из вокальной записи, которую он сделал.

— Очевидно, что звонил не он.

— Должно быть, тот, кто отправил письма по почте. Я не возьму в толк. Адам ведь никогда не был мстительным.

— Пока не отправил вам свое предсмертное письмо.

— Это было мучительно больно. И эти записки...

— Либо он спланировал все до того, как покончил с собой, попросил кого-то отправить записки и сделать этот телефонный звонок, либо у вас есть враг по эту сторону могилы. Вы хоть представляете, кто это мог бы быть?

Оливия колебалась, но зашла уже так далеко, что вполне могла сделать последний шаг.

— Его сестры в горе, и они обвиняют меня. Адам и его две сестры росли без отца. Он был золотым ребенком. Мать и сестры души в нем не чаяли. Каждый свободный доллар, который любой из них зарабатывал, шел на его уроки вокала. После смерти матери у него остались только сестры. Когда я возникла на горизонте, им это пришлось не по вкусу.

— Они к вам ревновали?

— Скорее уж защищали его. Они хотели, чтобы он жил с женщиной, которая поставила бы его карьеру на первое место. Определенно не с той, у кого собственная успешная карьера. Если они узнавали, что Адам провалил прослушивание или не получил роль, то обвиняли меня. Они считали, что я не поддерживаю его так, как должна, что ставлю свои интересы выше его. Но это неправда! — Оливия посмотрела на Тада, умоляя ее понять и ненавидя себя за то, что нуждалась в этом. — Я сделала все, что могла, чтобы помочь ему. Я рекомендовала его на роли. Отказалась от некоторых отличных возможностей, чтобы быть с ним.

Тад покачал головой.

— Вот такие вы, женщины. Сколько мужчин сделали бы что-то подобное?

— Он был особенным.

— Ну, если вы так говорите...

Оливия потерла руку и почувствовала на коже острые песчинки.

— Назначили вскрытие, поэтому похороны отложили. Я не проверяю свою электронную почту регулярно и просмотрела ее только через неделю после его смерти.

— Предсмертное письмо?

— Мне не следовало идти на похороны. Это превратилось в сцену прямо из Пуччини. Две обезумевшие от горя сестры публично обвиняют меня в его убийстве. Это было ужасно. — Она моргнула, сдерживая слезы. — Адам был для них всем.

— Это не извиняет их за то, что они клянут вас.

— Я думаю, что это им нужно, чтобы справиться с горем.

— Очень самоотверженно. Я путешествую с Матерью Терезой.

— Вовсе не так.

— Разве? Со стороны мне кажется, что вы таскаете за собой целый грузовик вины за то, чему не были причиной.

— Но, очевидно, что всему причиной я. Я смалодушничала. Я согласилась выйти за него замуж, хотя в глубине души знала, что не стоит. И затем дождалась, когда до свадьбы осталась всего неделя, и отменила ее. Разве не трусость?