Пока ее не было, на туалетном столике появился еще один подарок: маленькая коробочка, завернутая в белую папиросную бумагу. Она взглянула на настенные часы — до начала двадцать минут, — сунула палец под ленту, чтобы разорвать бумагу, и открыла крышку. Ахнув, Оливия выронила коробку. К ногам упала мертвая желтая канарейка, на Оливию смотрел единственный черный глаз. Она вздрогнула. Кто мог сотворить что-то настолько отвратительное? От коробочки шел запах. Сильный запах, который она узнала. Но не от мертвой птицы. Нет. Она взяла коробку, в которой лежал трупик. Картон пах египетскими благовониями. В душе вспыхнула ярость. Было только одно объяснение, то, которое она отказывалась принять. Оберточная бумага была другой, но коробка имела тот же запах, что и благовония, которые подарила ей Лена.

Оливия взяла птицу голыми руками, слишком разъяренная, чтобы схватить салфетку, и устремилась по коридорам, неся мертвую канарейку на вытянутых руках. Промчалась мимо статистов, направлявшихся переодеться в костюмы для Триумфального марша: золотые сандалии стучали по кафельному полу, аметистовое платье кружилось вокруг икр. Статисты взглянули на нее и отступили. Она ворвалась на лестницу, приподняв платье свободной рукой, чтобы не споткнуться о подол. На один пролет вверх, в коридор и дальше по коридору в комнату, где во время выступления должны сидеть дублеры, чтобы быть под рукой, если понадобятся. Например, на случай, если мертвая птица настолько травмирует знаменитую меццо-сопрано, что она потеряет способность петь.

Певцы собрались в гостиной, по телевизору с приглушенным звуком транслировался турнир по гольфу. Тенор, дублер Артура Бейкера, раскладывал пасьянс. Дублерша Сары разгадывала кроссворд. Остальные разговаривали по телефонам, а Лена сидела за столом и читала книгу. Все разом подняли головы, когда Оливия ворвалась в комнату — подол платья развевался вокруг лодыжек, мертвая канарейка в руках, золотая кобра на голове. Она прошагала по полу и бросила птицу на колени Лене. Лена вскрикнула, вскочила на ноги, а затем упала на колени перед птицей.

— Флоренс?

Болезненные эмоции Лены — то, как выражение ее лица менялось от ужаса к потрясению и горю — постепенно проникли сквозь ярость Оливии. Она начала понимать, что, возможно, совершила ошибку.

В комнате находились трое незнакомых ей людей. Чья-то жена или подруга, пожилая женщина, возможно, мать певца, и человек, которого она узнала. Мужчина, которого Лена представляла как своего мужа, Кристофера. Вместо того, чтобы проявлять беспокойство по поводу горя жены, он смотрел на Оливию, будто оценивая или опасаясь ее. Как будто его поймали на горячем. Муж Лены...

И тут Оливию осенило. Рэйчел работала с Леной в Миннеаполисе. Подруга говорила, что пары тусовались вместе. Как бы Оливия ни обожала Денниса, он не умел держать язык за зубами. Сколько раз в разговоре с Рэйчел она предупреждала: «Не смей говорить Деннису». Рэйчел обычно держала слово, но иногда делилась с мужем новостью, прежде чем Оливия была готова ее обнародовать. Оливия упрекала Денниса в болтливости, и он извинялся:

— Ты права. Извини. Рэйчел сказала мне ничего не говорить, но как-то само выскочило.

Оливия не знала точно, как эти факты связаны друг с другом, но была уверена, что есть связь. Рэйчел знала, что Оливию мучает чувство вины из-за самоубийства Адама, и подозревала, что дела с голосом у Оливии обстояли хуже, чем она показывала. Рэйчел сложила два и два и обсудила это с Деннисом. Если Деннис был в курсе, то вполне мог бы как-нибудь поделиться с мужем Лены, когда пары встречались. Вредила не Лена. Это был Кристофер, муж Лены, человек, который значительно рассчитывал на карьеру своей жены. Мужчина, который хотел, чтобы на сцене блистала его жена, а не Оливия. Лена подняла заплаканное лицо к мужу.

— Что случилось с Флоренс?

— Это не Флоренс! — воскликнул он.

— Это Флоренс! Посмотрите на эти белые перья в ее хвосте и маленькое пятнышко у глаза.

Кристофер обратился к остальным с фальшивым пренебрежительным смехом.

— Флоренс — любимая канарейка Лены. Птица перестала есть, и Лена забеспокоилась, но... — Он снова сосредоточил свое внимание на жене. — Флоренс была жива, когда я уходил из дома. Клянусь.

Его клятвам не хватало убежденности. Явно расстроенная и растерянная Лена с мертвой питомцей на руках посмотрела на Оливию.

— Я не понимаю.

Из динамика раздались первые ноты увертюры.

— Похоже, вам с мужем предстоит долгий разговор, — сказала Оливия. — И на твоем месте я бы наняла адвоката.

Оливия поспешила обратно в свою гримерку. Добравшись туда, она позвонила Пайпер и наскоро рассказала, что произошло, а затем выключила звук на телефоне. Из динамика раздался голос режиссера.

— Мистер Бейкер, мистер Альварес, пожалуйста, пройдите на сцену.

Ее звонок будет следующим.

Она заперла дверь и выключила свет в гримерке. У нее было так много вопросов, но сейчас ей пришлось отложить их все в сторону. Муж Лены своим саботажем украл у Оливии достаточно. Она больше не позволит ему ничего у себя украсть.

«Смелей».

Она выпрямилась в полный рост и выдохнула в темноту. Долгие вдохи. Медленные выдохи. Затем размеренные вдохи. Пытаясь снова поверить в себя. Вдох... Выдох...

— Мисс Шор, пожалуйста, пройдите на сцену.

Оливия появилась под бурные аплодисменты. Тад с трудом перевел дыхание. На сцене ее окружали артисты, но с таким же успехом она могла бы находиться там одна. Как публика могла смотреть на кого-то еще? В своем багрянистом платье с коброй на голове она доходила до шести футов.

Он прочитал либретто и знал, что она будет петь в первую очередь. «Quale insolita gioia nel tuo sguardo», «Необычною радостью горит твой взор».

Оливия как-то подшутила над ним по этому поводу.

«Не твой, — поддразнила она его. — А Радамеса».

И вот она здесь, на сцене, без ума от престарелого чувака, играющего Радамеса, который не полюбит ее и за миллион лет. Вот дурища.

Тад пробрался на свое место в последнюю минуту и до сих пор привлек лишь минимум внимания. Ему не хотелось, чтобы Оливия знала о его присутствии, но не мог себе представить, что останется в стороне, хотя все еще чертовски на нее злился. Однако не настолько, чтобы желать ей провала.

Появилась облаченная в белое одеяние Аида. Более пышной Саре Мабунде не хватало высокой стати Оливии, но от нее исходило сияние, которое освещало ее лицо и делало ее достойной соперницей. Жаль, что в конце ей предстояло умереть.

Его внимание вернулось к Оливии. Какой бы великолепной она ни была, Тад не мог избавиться от желания, чтобы она спела Кармен, чтобы он мог увидеть ее в том красном платье.

Нет. Не стоило представлять ее в том платье. Лучше уж пусть будет укутанной по уши.

Сцена подошла к концу, и зрители зааплодировали. Для его ушей исполнение Оливии звучало невероятно, но никто не кричал «браво», а аплодировали скорее из вежливости, чем если бы публику смело с места. В его кармане завибрировал телефон. Тад проигнорировал мобильник и сосредоточил внимание на сцене.

Последний выход на поклон... Премьеру Оливия пережила.

Они с Сарой сыгрались в лад в первом акте, и это единение продолжалось и в сцене в спальне во втором акте. Что же касается крайне важной сцены суда в финале… Подача Оливии провисала то тут, то там, и она смазывала некоторые свои рулады, но все-таки была хороша. Вполне на уровне. Зрители, возможно, не получили всего, чего ожидали от La Belle Tornade, но не случилось той катастрофы, которой Оливия так боялась. Пела она не блестяще, но вполне грамотно. Вот что сказали бы критики. Грамотное, хотя и довольно тусклое выступление. Компетентность на своем месте.

Нет, не на месте. Оливия жаждала величия, а не компетентности. Того, что мог бы понять только Тад.