Она не торопилась с ответом.

— Мне нравится быть с тобой, Тад, а тебе нравится мое общество, и вскоре я могу закончить тем, что откажусь от Кармен в Мариинском ради того, чтобы в сторонке смотреть, как ты сидишь на скамье запасных.

Он поерзал на сиденье, будто испытывая неудобство.

— Знаешь, это может работать в обе стороны.

— Да неужели? Я так и вижу сейчас: «Извините, тренер, я не могу прийти сегодня на игру, потому что моя возлюбленная поет арию Деспины в “Così fan tutte” (Опера Моцарта «Так поступают все женщины» — Прим. пер.), и мне нужно быть там, чтобы ее поддержать».

— Ладно, может быть, не может.

— Ты анти-Деннис, и у нас ничего не получится, как бы страстно я ни желала тебя. Я не говорю, что желаю, но и не говорю, что нет.

— Как лестно, — сухо сказал Тад.

Ей нужно было убедиться, что не возникло недопонимания, но это означало раскрыть то, в чем она никогда не признавалась другому человеку. Она успокоила себя.

— Я хочу стать одной из бессмертных, Тад, — тихо сказала Оливия. — Хочу творить величайшее дело. Не просто хорошо. Великолепно. Я хочу работать так, чтобы значительные люди продолжали слушать мои записи еще долго после того, как меня не станет.

Ее откровенность застала Тада врасплох, и он ответил единственным известным ему способом — нападением.

— Ты делаешь такую простую и естественную вещь, как секс, слишком сложной.

— Говорит мужчина, который хочет переспать.

— Ты тоже.

— И я надеюсь, что это произойдет на днях. Но не с тобой. — Она сжала руки на коленях. — Я не могу лечь с тобой в постель, Тад Оуэнс, как бы мне этого возможно ни хотелось. Потому что, признаешь ты это или нет, я большее, чем такой человек, как ты, сможет вынести.

Его рот сжался в мрачную линию.

— Это ты так думаешь.

Остаток пути до Денвера они проехали молча.

В гостиницу они приехали в девять утра. Анри сдержал слово. У Тада и Оливии были смежные апартаменты. У нее была кухня и столовая. У него нет. Но они снова вернулись в цивилизацию, и пока дверь между ними оставалась открытой, Тада не заботило меньшее пространство. Она пошла распаковывать вещи. Он повесил куртку. Их разговор в машине потряс его — не потому, что он не понял, что она сказала, а потому, что понял, и это изменило его перспективы так, как ему не понравилось. Оливия была права. Какие бы умные или успешные женщины ни встречались ему в жизни, они приспосабливались к нему больше, чем он к ним. Его интересы шли первыми. Всегда.

Из соседнего номера донесся жуткий звук, прервавший ход его мыслей. Это был не совсем крик, но что-то достаточно близкое, чтобы заставить Тада броситься в другую комнату. Оливия стояла в центре гостиной с коричневым конвертом у ног и мятой белой футболкой в руке. Он увидел ее пепельное лицо и ржавые пятна на футболке.

— Иисусе...

Она уронила футболку. Под кровавыми пятнами Тад разглядел надпись на футболке. «Теноры делают это лучше». Он поспешил к Оливии и взял конверт. На нем значился почтовый штемпель Сан-Франциско без обратного адреса. Был ли тот, кто отправил это письмо, в Сан-Франциско, когда они находились там? Следил ли он за ней?

Оливия прижала пальцы к губам и уставилась на футболку.

— Адам... Он... должно быть, был одет в это, когда застрелился. Эту… эту футболку подарила ему я.

Тад опустился на колени и осмотрел футболку.

— Когда?

— Что ты имеешь в виду?

— Как давно это было? Когда ты ему подарила?

Ее пальцы сжались в кулак.

— Я… я точно не помню. Вскоре после того, как мы начали встречаться.

Оливия отвернулась.

— Он часто ее носил?

Она отрывисто кивнула.

Тад подобрал футболку и поднялся на ноги. Оливия отшатнулась, когда он протянул ее.

— Посмотри на бирку, Лив.

Она отпрянула.

— Убери это от меня.

— Посмотри.

Ее плечи вздрогнули, но она, наконец, сделала то, что Тад просил.

— Я не понимаю… — Оливия замолчала, увидев то же, что и он.

Бирка на футболке была жесткой и хрустящей. Ее ни разу не стирали.

— Это не его футболка, — сказала она, когда до нее дошло. — Ее никогда не стирали, и размер не тот. Похоже на футболку, которую я ему подарила, но это не она.

— Кто-то играет в грязные игры с твоим разумом.

Они оба вздрогнули, когда раздался стук в дверь. С другой стороны стоял посыльный с такой большой подарочной корзиной, что привёз её на тележке. Из целлофана появились две бутылки шампанского, пара хрустальных бокалов и ассортимент изысканных сыров, орехов, крекеров и шоколадных конфет ручной работы. Посыльный вкатил тележку.

— Подарки от мистера Руперта Гласса.

Следующей ночью Тад сидел, откинувшись на подушки, в своей кровати с открытыми дверями между номерами, и его мысли блуждали меж образами, которые ему не хотелось изучать слишком пристально, фальшивой окровавленной футболкой и неизвестными злоумышленниками. Оливия появилась на сегодняшнем ужине для клиентов в полном облачении примы — блестящие, распущенные темные волосы, театрально накрашенные глаза и малиновая помада. На ней было длинное белое платье с египетским ожерельем-воротником, возможно, подарком Руперта. Тад не спрашивал. На своих шпильках она возвышалась над всеми мужчинами, кроме него. Он запихнул футболку обратно в конверт и засунул все на дно чемодана. С глаз долой, но не из сердца вон. Оливия еще не выключила свет в своем номере: может, тоже с трудом засыпала. Тад надел наушники и включил ю-туб на своем компьютере. Вскоре нашел видео, на котором она поет «Кармен».

Даже те, кто не любил оперу, узнавали мелодию этой знаменитой арии, а теперь Тад запомнил и название: «Хабанера». Вот она, Оливия. В самом центре сцены. Пылающая гневом в неряшливом красном платье, с грудью, выпирающей из низкого квадратного выреза, словно подношение из рога изобилия. Грязные босые ноги, загорелая и блестящая от пота кожа, Кармен насмехалась над мужчинами, юбка кружилась вокруг ее сильных, расставленных ног, руки изгибались, как змеи, волосы вились и вздымались вокруг головы. И этот голос. Этот великолепный голос.

Тад посмотрел один клип, потом другой. Неудивительно, что ее провозгласили главной мировой оперной исполнительницей Кармен. Как и Кармен, Лив не позволит ни одному мужчине встать между ней и свободой жить на своих условиях. В финальном ролике он увидел, как дон Хозе наносит ей удар, смотрел, как она умирает, и хотел убить этого сукина сына, хотел оторвать ему голову голыми руками.

И отодвинул компьютер в сторону. Слишком уж он, Тад, эмоционален для оперы.

— Ты просто нелеп, — говорила Оливия ему на следующий день, когда он сидел в кресле рядом с ней, сунув одну ногу в воду и позволив делать себе чертов педикюр.

Некоторые из его приятелей смирились с этим оскорблением всей мужской сущности, но только не Тад. Однако вот он, здесь, потому что не хотел отпускать Оливию одну, не тогда, когда она стала законной добычей для тех, кто пытался ее запугать.

— Почему бы моим ногтям на ногах не быть такими же красивыми, как и все остальное, — парировал он.

Она попыталась бросить на него злобный взгляд, но улыбкой свела на «нет» весь эффект.

— Если бы твоя внешность соответствовала характеру, ты был бы одним из тех бойцов в реслинге, у которых отсутствует шея, а нос как цветная капуста.

Он проигнорировал комплимент.

— Я удивлен, что ты вообще имеешь представление, что такое реслинг.

— Слухами земля полнится. Это совсем не обязательно, ты же сам знаешь.

Тад сделал вид, что не понял.

— Кому нужны уродливые пальцы на ногах?

— Я ценю твою заботу, но со мной ничего не случится в маникюрном салоне в Денвере среди бела дня.

— Может появиться Руперт с бриллиантовым ожерельем и чертовым мачете.

— Если бы ты только его знал, — рассмеялась Оливия.