— Ты предполагаешь, что это совпадение? Вор решил ограбить магазин именно в тот момент, когда туда забрела ты, вместо того, чтобы войти, как обычный покупатель, найти то, что он хотел, и поторговаться? Неужели цены у старика такие высокие?

Оливия знала, что ее объяснение притянуло за уши, но попыталась защитить его, пожав плечами.

Тад напрягся.

— Сколько старик брал за ту рукопись Скарлатти?

— Я не знаю... Пару сотен наверно, — пробормотала она.

— Ну вот, пожалуйста. Большой приз на черном рынке редких рукописей. — Он провел рукой по волосам, едва потревожив хоть одну прядь. — Я знаю, ты не хочешь верить, что нацелились на тебя, Лив, но взгляни на улики. Письма с угрозами, жуткий телефонный звонок, футболка, а теперь еще и это.

— Единственные люди, которые затаили на меня злобу, — это сестры Адама, и они живут в Нью-Джерси. Кроме того, на меня напала не женщина.

— Они могли нанять кого-то, и даже ты не можешь отрицать, что ты чья-то цель.

Он был прав, но Оливия еще глубже зарылась в диванные подушки.

— Разве у тебя нет в городе приятелей-футболистов, с которыми можно было бы выпить?

— Я сегодня никуда не пойду. — Она начала было говорить ему, что ей не нужен телохранитель, но дела обстояли не совсем так, поэтому Оливия предложила вместо этого включить бейсбольный матч погромче.

— Ты что-нибудь знаешь о бейсболе? — спросил Тад.

— Я смотрела «Их собственную лигу» не меньше дюжины раз (американская комедийная драма 1992 г — Прим. пер.).

— Тогда, конечно, ты крупный специалист.

— Я объясню все, что ты не поймешь.

Когда на следующее утро Тад вышел из комнаты, Прима исполняла ежедневные вокализы. Накануне ночью она сбежала в свою спальню после шестого иннинга, оставив его наедине с пультом дистанционного управления, бейсбольным матчем, который его не интересовал, и тревожными мыслями. Когда этот тур начался две недели назад, Тад не ожидал ничего большего, кроме того, на что подписался. И вот он оказался втянутым в ситуацию, которую не мог контролировать. Вчерашний день напугал его до чертиков. Сегодня они уезжали в Даллас. Оттуда они отправятся в Атланту, Нэшвилл, Нью-Йорк и Лас-Вегас, прежде чем очутиться в Чикаго, откуда и начали. Пара дней мероприятий, за которыми последует двухнедельный перерыв перед его последним обязательством: посещением гала-концерта Чикагской муниципальной оперы, спонсируемого Маршаном. Во время двухнедельного перерыва Лив будет репетировать «Аиду», а он, вероятно, отправится в Кентукки навестить родителей. Не будет больше репортеров, задающих одни и те же вопросы, упаковки и распаковки чемодана. И больше никаких прим.

Это его не устраивало. Они с Примой стали... друзьями. Больше, чем друзьями. Потенциальные любовники, и ему есть что сказать по этому поводу. Она была веселой и обаятельной, упрямой и вдумчивой. Знала толк в тяжелой работе и карьере столько же, сколько и он. Все, что нужно было сделать, так это преодолеть ее вполне рациональные возражения против их романа. Оливия достигла середины своих утренних упражнений, уже исполнив трели языка и скручивание губ, пройдя через «ииии» и «уэ». Она пребывала на верхах и низах, ее голос легко и блестяще бегал вверх и вниз по всей гамме. Он будет скучать по этим полным, насыщенным звукам, с которых начинается утро. Как простой смертный способен воспроизводить такие потусторонние звуки? Всего один раз Тад хотел, чтобы она спела для него. Только для него. «Хабанеру».

Он побродил по люксу. Дверь в ее спальню была слегка приоткрыта. Тад поднял руку и постучал. Дверь приоткрылась на несколько дюймов, достаточно, чтобы Тад увидел ее отражение в зеркале над комодом. Она расчесывала волосы, которые скользили сквозь ее пальцы, как полуночный водопад. «На» превратились в «йа», каждый тон был круглым и бархатным. Вскоре она попала в «ла», его любимую часть. Он ждал, слушая каждый совершенный «ла». Разве что… Ее губы не шевелились. Щетка скользила по волосам. Ее голос путешествовал вверх и вниз по гамме. Но губы не шевелились. Только расческа. Оливия заметила его в зеркале. Улыбка мелькнула на ее лице на долю секунды, прежде чем замерла. Она уронила расческу, бросилась к двери и захлопнула ее, оставив его за бортом по другую сторону.

Тад отступил на шаг. Закрытая дверь сказала ему все. Он снова ее толкнул. Оливия стояла в центре комнаты, расческа замерла в воздухе, на заднем плане звучали вокализации.

— Я даю отдых связкам, — заявила Оливия. — Ты бы не понял.

— О, я отлично все понял и скажу, что это все чушь.

Оливия вскинула голову. Она выглядела заносчивой, как черт. И в то же время ранимой.

— Что просто бессмысленно, поскольку ты ничего не знаешь о человеческом голосе.

— Может, и так, но я знаю, когда кто-то жульничает.

Вздернутый подбородок не опускался.

— Это не мошенничество!

Ее высокомерие было наигранным. Тад это чувствовал, но ему было все равно.

— Это вообще поешь ты?

— Конечно я! — Грудь Оливии возмущенно поднялась, когда она сделала один из своих долгих вдохов. — Даже во время вокального отдыха полезно придерживаться обычного распорядка.

— Дерьмо все это. И мне следовало просечь это еще несколько дней назад. Такие серьезные певицы, как ты, которые находятся на вокальном отдыхе, не должны ведь много разговаривать? А ты болтаешь все время.

Она повернулась к нему спиной и отошла от зеркала.

— Я не стану это обсуждать.

Тад пришел в ярость. Они были друзьями. Хорошими друзьями, несмотря на то, что знакомы недолго. Они делились всем. Они вместе смеялись, оскорбляли друг друга, чуть не замерзли насмерть. Тот факт, что она вот так вводила его в заблуждение, показался худшим предательством.

— Как хочешь, — резко бросил он.

Ее плечи поникли. Тад развернулся на каблуках и вышел из комнаты. Он покончил с ней.

Пав духом, Оливия рухнула на кровать. Она потеряла голос. Не из-за ларингита, аллергии, полипов или узелков на связках — никаких физических причин — она потеряла голос из-за чувства вины. И теперь Тад знал о ней правду.

«Ты позволила мне поверить, что мы навсегда вместе. Ты значила для меня все, а я ничего для тебя не значил. Почему я должен продолжать жить?» — было написано в электронном письме, которое Адам отправил перед тем, как покончить с собой, и несмотря на то, что твердила Рэйчел и что говорил Оливии психолог, которого она посетила, несмотря на мнение Тада по этому поводу, она знала, что ответственность ее. Рэйчел была свидетельницей сцены на похоронах. Она знала, что пение Оливии страдает, но не знала, насколько сильно. Только врач, которого Оливия посетила, и теперь Тад знали правду.

С технической точки зрения, у нее наступило психогенное расстройство голоса. Она не могла вдохнуть полной грудью, когда пыталась петь. Сердце начинало учащенно биться, и неестественная хрипота искажала полные, насыщенные модуляции, которые всегда были ее отличительной чертой. Верное вибрато стало неустойчивым. Без привычной поддержки дыхания язык уходил назад, и она душила высокие ноты. Хуже всего то, что она иногда уходила на бемоль. Она была Оливией Шор. Она никогда не уходила на понижение тона. Но теперь это с ней происходило, и ровно через двадцать пять дней ей предстояло петь Амнерис в «Аиде» в Чикагской муниципальной опере.

Оливия вскочила с кровати, мысль о приближающемся крайнем сроке наполнила ее паникой. Она делала дыхательные упражнения и йогу, пыталась медитировать и пила много воды. После той ужасной пьяной ночи, когда она напала на Тада, Оливия ограничивалась одним бокалом вина за вечер. Она никогда не курила, избегала газированных напитков и пила столько теплой воды с лимоном и медом, что забыла, какова на вкус обычная холодная вода. Она надеялась, что этот тур отвлечет ее внимание, чтобы разорвать замкнутый круг, в который попала, как в ловушку, но, похоже, все только усугубляло ситуацию.