Мысль ударила, тупая и резкая, как только я переступил порог. Замер в дверях, позволяя взгляду медленно, с отвращением скользить по будущему кабинету.
Пыль. Она висела в луче света из окна, оседая на дешёвых лакированных полках, доверху забитых потрёпанными брошюрами о «стрессе первокурсника» и «здоровых отношениях». Воздух пах старым деревом, затхлой бумагой и тщетными надеждами. И теснотой. Чёртовой, душащей теснотой. Я чувствовал, как стены давят на виски. Всё здесь было крошечным: стол, за которым мои колени упрутся в ящик, стул, что скрипит дешёвой фанерой.
Здесь я должен был играть роль целителя душ. Сидеть и выслушивать всхлипывания о несданной сессии и несчастной любви, в то время как настоящий кошмар бродил за стенами этого уютного ада. И приводил сюда меня.
Дверь за моей спиной скрипнула. Я не обернулся, лишь почувствовал, как в комнату вплывает запах дешёвого одеколона и пота — ректор.
— М-мистер Ричардсон, — его голос прозвучал неестественно громко в тишине кабинета, пробуя его на прочность. — Вы… вы наше спасение! Мы так долго искали замену, наш прошлый психолог… — он откашлялся, и в этом кашле слышалось что-то липкое, недоговорённое. — Короче говоря, он резко исчез. Личные обстоятельства. Надеюсь, вам у нас понравится.
Я наконец медленно повернулся к нему. Он был немолод, одет в потёртый, но старательно выглаженный костюм. Его пальцы теребили края папки. Не ректор. Марионетка. Должник. Один из тех, чьи «личные обстоятельства» Коул умел организовывать с пугающей эффективностью, чтобы расчищать путь.
Мне хотелось схватить его за лацканы и трясти, вытряхивая правду: «Знаешь, для кого расчистил место? Знаешь, чьё кровавое поручение я выполняю в стенах твоего мирного университета?»
Вместо этого я лишь слегка кивнул, вложив в жест всю холодную, вежливую отстранённость, которая заставляла нервничать даже не таких пугливых людей.
— Условия более чем… аскетичные, — произнёс я ровно, давая ему понять, что вижу нищету этой затеи. — Но должностные обязанности, как я понимаю, остаются прежними. Наблюдение. Консультации. Отчёты.
— Совершенно верно! — он закивал так усердно, что щёки затряслись. — Полная свобода действий в рамках методик! Абсолютно! Главное — стабильность, понимаете? Чтобы студенты чувствовали… опору.
Он говорил об опоре, но сам стоял, будто вот-вот готов был сползти по косяку. Его пальцы барабанили по обложке папки, которую он прижимал к животу.
— Стабильность, — повторил я без выражения, глядя на его пальцы. Нервный тик. Страх. «Что они сделали с прошлым психологом, старик? Или что обещали сделать с тобой?»
— Именно! — он крякнул, словно поймал спасительную нить. — Мы ценим… дисциплину. И лояльность. Очень. Университет — это большая семья. И иногда главе семьи приходится просить о… об особом внимании к некоторым ситуациям. К некоторым именам в списках.
Он сделал паузу, заглядывая мне в глаза, пытаясь прочитать, понимаю ли я. Я не моргнул. Мы оба знали, что «глава семьи» — не он. И что «просьба» была приказом, доставленным через него.
— В вашем договоре есть пункт о конфиденциальности и… гибкости, — он произнёс последнее слово с особой, жёсткой интонацией. — Иногда благо студента требует нестандартного подхода. Вне протокола. Мы доверяем вашему профессиональному суждению в таких… деликатных случаях.
Он умолк, и в тишине кабинета его тяжёлое дыхание стало вдруг очень громким. Он не назвал ни одного имени. Он просто очертил пустое пространство, в которое я должен был сам поместить нужную фамилию.
Я медленно кивнул, разрывая этот тягостный взгляд.
— Профессиональное суждение, — произнёс я ровно, — всегда включает в себя оценку всех обстоятельств. Даже тех, что не вписаны в официальные протоколы.
Ректор просиял, как будто я только что произнёс волшебное парольное слово. В его взгляде мелькнуло животное, невероятное облегчение.
— Вот! Именно! Я так и знал, что вы — тот, кто нам нужен! Так… может, у вас есть ещё вопросы, мистер Ричардсон?
Я окинул взглядом эту убогую коробку — свою новую клетку, свой наблюдательный пункт.
— Пока нет, — сказал я тихо, поворачиваясь спиной к нему и снова глядя в окно-бойницу. — Всё предельно ясно.
Дверь за его спиной тихо закрылась. В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь гулом в моих ушах. Гул был знакомый. Это был звук очередной сделки с совестью. Тихий, привычный, фоновый шум моей жизни.
______________________________________________________________
Я склонился над столом, резким движением ладони смахнув пыль. Она взметнулась серой дымкой, закрутилась в луче света из окна-бойницы и медленно осела обратно — на руки, на бумаги, на всё. Символично.
Достал папку, перевязанную бечевкой. «Список для первичного наблюдения». Бюрократическое обозначение для будущих жертв. Я раскрыл её, и мои пальцы начали механически перебирать листы. Студент, студент, студент… Ничего, кроме безликих фото и сухих диагнозов: «тревожное расстройство», «адаптационные сложности», «депрессивные эпизоды». Пыльный запах бумаги смешивался с запахом тоски. Моя рука непроизвольно потянулась к переносице, я с силой растер её, пытаясь прогнать тяжесть бессонной ночи и глухое раздражение. Меня до сих пор клонило в сон — не физический, а тот, душевный ступор, в который впадаешь, совершая привычное зло.
И тогда взгляд зацепился.
Не за фото. Фото было стандартным, даже скучным. Темные волосы, темные глаза, нейтральное выражение. За фамилию. Арден, Кейт. Она была напечатана тем же шрифтом, что и все остальные, но буквы будто жгли бумагу. Внутри всё сжалось в холодный, твёрдый ком. Это была не просто студентка. Это была мишень. Объект. Цель.
Пальцы, вопреки какому-то глухому внутреннему сопротивлению, всё же разогнули скоросшиватель. Первая страница — личные данные. Рост, вес, адрес. Адрес совпадал с тем, что был в досье Коула. Вторая — медицинская справка. Сухой врачебный язык: «Генерализованное тревожное расстройство. Рекомендованы регулярные сеансы психотерапии». Третья — характеристика от куратора. «Тихая, замкнутая, на контакт идёт с трудом. Успеваемость удовлетворительная».
Я читал, и каждый сухой факт обрастал в моём сознании плотью. Тихая. Значит, не будет кричать. Замкнутая. Значит, у неё нет близких друзей, которые быстро заподозрят неладное. Тревожное расстройство. Значит, её страхи легко выдать за паранойю, если она вдруг начнёт говорить о наблюдении.
Идеальная жертва. Коул, как всегда, точен в выборе.
Я откинулся на стуле, и скрип фанеры прозвучал оглушительно громко в давящей тишине кабинета. Передо мной лежала не просто папка. Лежала чья-то сломанная жизнь, в которую мне предстояло аккуратно, профессионально вставить свой палец, чтобы Коул мог разорвать всё окончательно.Я закрыл обложку. Но тёмные глаза с той фотографии уже въелись в сознание. Безликие. Беззащитные. Пустые. Идеальный чистый холст для больной фантазии Коула.
Тишина в кабинете стала физической. Давящей. Она вобрала в себя скрип стула, моё дыхание, даже биение сердца. И в этой вакуумной тишине из глубины поднялась мысль. Не мысль даже. Вздох. Признание поражения, обращённое к фотографии.
Прости.
Одно слово, выжженное кислотой вины где-то в грудной клетке.
Прости, что твоя фамилия — Арден. Прости, что твой отец — трус и подлец, который продаст что угодно, даже тебя, чтобы сохранить свой фасад. Прости, что у тебя тревожное расстройство, и это делает тебя идеальной. Прости, что ты тихая и замкнутая, и никто не придёт тебя искать, пока не станет слишком поздно.
Мой взгляд упал на собственные руки, лежащие на серой обложке папки. Руки, которые должны были лечить. А теперь они лишь изучали досье, чтобы подготовить почву для насилия.
