— А как ты думал? — отец хлопнул себя ладонью по груди. — Моё воспитание!

Коул издал короткий, хриплый смешок — не искренний, а тот, что положен в ответ на браваду. Я видела, как его глаза стали стеклянными. Он играл свою роль. Безупречно.

— Кейт, — отец рявкнул уже в мою сторону, тон снова стал властным. — Давай быстрее, накрывай на стол! Ярость пробуждает аппетит в мужчинах!

Я кивнула, опустив глаза. Механически принялась делать то, что было доведено до автоматизма. Мои движения были точными, выверенными, пустыми.

Отец, хлопнув Коула по плечу, направился к выходу.

— Пойдём, сынок, покурим. Обсудим кое-что на свежем воздухе.

Коул кивнул, бросив на меня последний, быстрый взгляд. В нём не было ничего личного. Только нейтральная вежливость гостя. Затем он развернулся и последовал за отцом.

В кухне осталась мама. Она не помогала. Она инспектировала. Её холодные глаза скользили по каждой вилке, каждому ножу. Воздух вокруг неё был стерильным и тяжёлым.

Затем, не глядя на меня, она произнесла ровным, не терпящим возражений голосом. Голосом главного врача, выносящего вердикт.

— Кейт.

Я замерла с графином в руках.

— Ты разговаривала с Коулом в первый и последний раз.

Её слова повисли в воздухе, не приказом, а приговором.

Но в этот раз что-то внутри дрогнуло — не привычное сжатие, а горькая, тлеющая искра. И слово сорвалось с губ прежде, чем я успела его удержать. Оно прозвучало тихо, но с непривычной твёрдостью.

— Почему?

Мать медленно обернулась, её движение было плавным, как поворот хирургического ланцета. Брови приподнялись ровно настолько, чтобы выразить не раздражение, а холодное недоумение перед внезапным сбоем в работе механизма.

Я продолжила, голос всё ещё дрожал, но в нём уже не было страха. Была выстраданная, почти наглая ясность.

— Мистер Мерсер показался мне… достойным собеседником. Он вёл себя прилично и был искренне интересен. Я не понимаю, что в этом неправильного.

Я сказала это и ощутила странное, головокружительное освобождение. Не потому что надеялась на понимание. А потому что впервые за долгое время слова, которые я произносила, были моими.

Мать не ответила сразу. Её взгляд, холодный и плоский, как лезвие, впился в меня. Она не подняла голос. Она его придавила, превратив в тихое, шипящее лезвие, которое резало воздух точнее любого крика.

— Потому что я так сказала.

В этих пяти словах не было объяснения. Не было логики. Не было ничего, кроме голой, абсолютной власти. Власти, которую не нужно обосновывать. Которая существует, как закон тяготения. И моё «почему» было не вопросом, а дерзкой попыткой оспорить саму гравитацию. Головокружительное освобождение, что секунду назад наполняло грудь, схлопнулось. Не от страха. От более горького чувства — от полного, оглушающего понимания. Я стояла не перед матерью, а перед стержнем, на котором держался весь этот дом, вся моя жизнь. Перед «потому что», у которого не было второй части.

_________________________________________________________________________________

Ужин превратился в странную, выхолощенную пантомиму. Мать сияла ледяной, отрепетированной улыбкой, превратившись из хирурга с ланцетом в изысканную хозяйку салона. Отец был полностью поглощён своими мыслями, его речь была тяжёлой, насыщенной мрачным энтузиазмом, словно он обсуждал не контракты, а священную миссию. Он резал мясо с тем же сосредоточенным видом, с каким, должно быть, изучал карты боевых действий. Я сидела, отведя взгляд в тарелку, но всем существом ощущала напряжённую, почти физическую ауру, исходившую с другого конца стола. Коул. Он откинулся на спинку стула с непринуждённостью хищника в зоопарке — поза была расслабленной, но в каждом мускуле чувствовалась скрытая пружина. Белая рубашка, расстегнутая на одну пуговицу у горла, натягивалась на мощных плечах, когда он брал бокал.

Он почти не ел, медленно вращая вилку в пальцах. Его тяжёлый взгляд скользил между генералом и скатертью, будто он видел не ужин, а расстановку фигур на невидимой карте.

— Коул, — отец продолжал диалог. — Что там в итоге с Мексикой? Операция чистая?

Все замерли. Коул перестал вертеть вилку. Он поднял глаза — в них была абсолютная, ледяная ясность.

— Чистая, Джон. Не о чем беспокоиться.

Отец удовлетворённо промычал, кивнув, будто услышал об удачной поставке бумаги.

— Отлично. Значит, можем двигаться к следующему этапу. Швейцарский счёт ждёт.

— Ждёт, — коротко парировал Коул. Но прежде чем вернуться к отцу, его взгляд задержался на мне. Не ледяное касание, а нечто тёплое, почти одобрительное. Как будто мы делили маленький секрет посреди этого спектакля.

Мать мягко, но властно вернула разговор в безопасное русло, заметив наш безмолвный обмен.

— Кейт, кстати, на этой неделе закрыла сессию без пересдач. Правда, милая?

Я кивнула, но всё моё внимание было приковано к Коулу.

— Да, мам... Мне... закрыли один зачет автоматом, команду освободили в пятницу — у нас соревнования.

Мать поморщилась, отец бросил холодный взгляд. И только глаза Коула блестели.

— Ого, важное событие, Кейт, — его голос прозвучал тепло, перебивая натянутое молчание. — Наверное, вся семья придет поболеть за тебя, да?

Его слова повисли в воздухе, мягкие и колкие одновременно. Мгновенная тишина стала гуще.

Отец медленно поднял глаза, его брови сошлись в тяжёлую складку. По спине побежали мурашки — от жгучего, неловкого стыда. Коул ткнул пальцем в самую болезненную точку. В нашем доме не «болели».

— Ну, Кейт… она же знает, что у нас очень плотный график, — мать натянула стеклянную улыбку. — Мы, конечно, будем мысленно с тобой.

«Мысленно». Кодовое слово для «никогда».

И только Коул не отводил глаз. Его взгляд, тёплый и внимательный, был прикован ко мне. В нём было понимание. Глубокое, обжигающее понимание того, что он только что осветил прожектором пустое место.

— Жаль, — произнёс он тихо, но так, что слова прозвучали громче любого крика. — Я, например, помню, как моя мать, даже с двумя работами, всегда находила час, чтобы посмотреть, как я играю в бейсбол. Даже если я был запасным.

Мать побледнела. Отец перестал жевать.

А я смотрела на него, и в горле стоял ком. Он не просто понял.

Он заступился.

— Мистер Мерсер... — начала мать ледяным тоном, но он мягко поднял руку.

— Прошу прощения, Лидия. Просто услышал о соревнованиях и вспомнил, как это важно — чувствовать поддержку. — Он снова посмотрел на меня, и в его глазах горел живой интерес. — Так ты либеро, да? Защита. Самая ответственная позиция.

Он знал. Он запомнил.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.