Я не ответила. Воздух загустел вокруг этих слов. Но чёрт возьми… это было просто по-человечески приятно. Не «проблемная», не «младшая». Дочка. В его произношении это слово лишилось привычной горечи.

Я машинально заправила прядь за ухо. Щёки горели. Я опустила взгляд не от стыда, а от странного ощущения — будто меня только что признали членом клуба, о котором я не знала.

— Раз у нас есть время, расскажи о себе, — сказал он. Не требовал, а предлагал. Как будто в самом деле хотел знать.

Обычно такая просьба заставляла меня внутренне съёживаться. Но от Коула исходила другая энергетика. Острая, всё видящая — и в то же время создающая почти физическое ощущение безопасности.

— Мне двадцать, учусь на юрфаке… — слова полились сами, ровно и чётко. Во мне не было привычного зажима. Какая-то непривычная лёгкость наполнила грудь.

— Что ещё? — прямо спросил он, без пауз.

— Занимаюсь волейболом, играю в университетской лиге, — выпалила я, внутренне готовясь к привычному обесцениванию.

Но его реакция была иной. Его лицо озарилось.

— А я, если честно, гадал в уме, — признался он с лёгкой игривой нотой. — Волейбол или лёгкая атлетика.

Его взгляд, тёплый и оценивающий, скользнул по мне — не похабно, а с профессиональным интересом. Он видел не просто девушку в платье. Он видел плечи, привыкшие к подачам.

— У тебя прекрасная фигура, Кейт. Сильная. Собранная. Видно, что работаешь.

Эти слова прозвучали в тишине как откровение. Никто никогда не говорил о моём теле в таких терминах. «Хрупкая», «бледная» — да. Но «сильная»? Его слова задели глубоко внутри струну гордости. И от этого стало одновременно тепло и не по себе. Если он видит это, то видит, наверное, и всё остальное.

Воздух между нами, заряженный этой новой откровенностью, требовал продолжения.

— А вы? — спросила я тише, но без дрожи. Настоящий интерес пробивался сквозь осторожность. — Что вы о себе расскажете?

Мы стояли напротив друг друга, и только широкая, полированная столешница кухонного островка разделяла нас. Он облокотился на неё, его большие ладони легли на холодный камень. Его взгляд неотрывный, изучал моё лицо, будто оценивая искренность вопроса. И, кажется, остался доволен.

Он не стал уклоняться.

— Я владелец ЧВК.

Три слова.

ЧВК.

Частная военная компания.

Что-то из приглушённых разговоров отца за закрытой дверью. Смутное, далёкое, опасное.

Мои губы замерли в немом «о». Он… не просто партнёр. Теперь я понимала, зачем он здесь.

Он наблюдал за моим лицом. И в его глазах не было вызова — была настороженность, почти забота о том, какое впечатление это произведёт.

— Кейт… — его голос стал чуть глуше. — Я знаю, какие слухи ходят о частных армиях.

Он сделал паузу, ища мой взгляд.

— Но уверяю, я… — он запнулся, что было на него непохоже. — Я не такой.

Я поморгала, смущённо махнула рукой.

— Нет, боже мой, я ничего плохого не подумала…

Он почти облегчённо выдохнул. Улыбка, появившаяся у него в ответ, была искренней, тёплой и очень усталой.

— Хорошо… я рад.

Он провёл ладонью по лицу, грубым движением, словно стирая неловкость и глубокий, въевшийся налёт. Без своей защитной улыбки он выглядел измученным. Не физически — чем-то внутри. Сердце болезненно сжалось за него — странная жалость, смешанная с острым любопытством.

Его взгляд, ища опору, метнулся по кухне. И зацепился.

За небольшой букетик нежно-розовых роз в вазочке на подоконнике. Моя маленькая победа над ненавистной белизной.

Он наклонил голову, и в его взгляде промелькнуло что-то, заставившее мою кровь похолодеть. Не опасность. Почти… узнавание.

— Ухажер? — спросил он тихо. В одном слове — и лёгкая ревность, и насмешка, и внезапная заинтересованность.

Я чуть не выронила стакан.

— Нет, — выдохнула я слишком резко и покраснела. — Я сама купила. Просто… чтобы не было так пусто.

Тишина за моей спиной стала густой. Я чувствовала его взгляд на затылке.

Затем я услышала, как он отставляет бокал. Звук был твёрдым, финальным. Его шаги приблизились. Он остановился в паре шагов.

— Розовые, — произнёс он наконец. Его голос был низким, задумчивым. — Цвет первой любви. Благодарности. Нежности. Гораздо лучше белого.

Я медленно обернулась. Он стоял, глядя на розы. Его профиль в полумгле был жёстким, но в уголке рта дрогнула невысказанная мысль.

— Они тебе идут, — добавил он просто, переводя взгляд на меня. В его голубых глазах не было жалости. Было холодное и точное признание. Он видел не просто цветы. Он видел жест. И одобрил его.

Воздух между нами стал сжиматься, становясь плотным и звонким, как натянутая струна.

Мы просто смотрели друг на друга. Его аура не давила теперь. Она обволакивала. Тёплой, тяжёлой волной, в которой умещались и лёгкость от смеха, и горечь его признаний, и это новое, щемящее понимание. Она давала опасное, хрупкое утешение. В том, что я не одна вижу абсурд этого дома.

Но, как всегда, всему хорошему приходит конец.

Из коридора, как удар топора по тишине, послышался взрывной голос отца:

— Чёрт возьми, долбанные либералы!

Мы с Коулом одновременно перевели взгляды на дверной проём. В этом синхронном движении была почти интимность. Мы оба ощутили, как наша хрупкая связь дрогнула. В наших взглядах, встретившихся на долю секунды, промелькнуло одно и то же чувство. Быстрое, как вспышка, и безмолвное, как вздох.

В проёме показалась мама с каменным лицом. За ней шагал отец, яростно набирая сообщение.

Но всё изменилось в одно мгновение. Как только его взгляд наткнулся на Коула, гневная маска сменилась неестественно радушной улыбкой.

— Сынок! — воскликнул он, шагая вперёд с распростёртыми руками. — Прости старика! Но ты, я вижу, не скучал!

Его взгляд, скользнув по мне, не задержался и на секунду. Всё его внимание было приковано к Коулу. «Сынок». Слово прозвучало фамильярно, грубо — уродливая попытка приближения, которую он никогда не позволял себе с нами.

Коул преобразился мгновенно. Всё человеческое, что было в нём секунду назад, испарилось. На лицо вернулась лёгкая, контролируемая улыбка делового партнёра.

— Джон, — его голос зазвучал бархатно и ровно. — Ничего страшного. Ваша Кейт оказала мне образцовый приём.

Он произнёс это с непринуждённой лёгкостью, вложив в слова нотку почти отеческой похвалы. Отец фыркнул одобрительно и бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд. Удовлетворение — не мной, а тем, что я не подвела.