— Омбрианский Тигр перевертыш, да? Таких уже не так много, — прокомментировал он, и я пожал плечами.

— Думаю, нет, — сказал я, засовывая Атлас в карман и собираясь уходить, но он продолжил говорить.

— Мой прадед Невилл был белым Немейским Львом, — задумчиво сказал он. — А у меня красивый рыжий мех, но это не такое уж и редкое явление. Существуют ли редкие виды Вампиров?

— Не знаю, — сказал я, шагнув к двери.

— Полагаю, в Вампирах нет ничего редкого, разве что светящиеся клыки, — усмехнулся он.

— Да, может быть, — проворчал я, а потом задумался, не потому ли у меня нет друзей.

Не то чтобы большинство охранников здесь не были достойными фейри. Дело было в том, что я не был таким. И что я уже давно потерял желание общаться с людьми. После того как единственный близкий мне человек был вырван из этого мира, я решил больше не привыкать заботиться о людях. Такие раны не заживают. Это всегда будет присутствовать, и лунное проклятие, под которым я находился, любило напоминать мне об этом еще чаще, чем было до этого.

Мой взгляд скользнул к экранам камер видеонаблюдения за головой Лайла, когда тот заговорил о своем дяде Найджеле или как там его, блять, звали, а глаза зацепились за затылок девушки, протискивающейся в спортзал. Большинство людей, вероятно, не смогли бы определить, кто она, но я понял, что это Двенадцать, и мне было достаточно одного лишь взгляда. Я обнаружил, что не могу оторвать от нее глаз, наблюдая, как она проходит мимо единственной камеры в спортзале, которая показывала только небольшой участок сразу за входом. Она исчезла за пределами видимости камеры, и меня пронзила вспышка раздражения, а затем волна боли, пробежавшая по руке от метки проклятия. Лоза серебряной розы уже достигла моего плеча, обвилась вокруг него и еще крепче привязала меня к ней. К моей грядущей сраной смерти.

Я перечитал книгу по лунной магии вдоль и поперек, и больше никакой информации о том, как снять это проклятие, не было. С той скоростью, с которой оно распространялось, я не знал, сколько времени пройдет, прежде чем я полностью подчинюсь ему. Мой гнев на Розали за то, что она прокляла меня, не уменьшился, но, к сожалению, теперь я понимал, почему она это сделала. После того как я узнал, чему подверг ее отец, я почувствовал себя полным кретином. Я облажался по всем статьям, когда засунул ее в яму. Я совершил по отношению к ней нечто невыразимое. Нечто, что она никогда не сможет простить. И теперь я расплачиваюсь за свой эгоизм, за желание держать ее подальше от глаз, подальше от мыслей. Мне следовало знать, что она найдет способ наказать меня за это.

— Ну что, ты уже закончил на сегодня? — спросил Лайл, прервав мои мысли, когда боль все сильнее впивалась в руку.

Я хмыкнул и посмотрел на часы. У меня оставалось десять минут. Я могу закончить на этом… или отправиться в спортзал и увидеться с Двенадцать. Не то чтобы я с ней заговорю или что-то в этом роде. Не то чтобы я хотел подглядывать за ней, пока она тренируется, хотя я и не отрицал, что меня это заводит. В основном я просто хотел увидеть ее. Проверить ее. И проклятие на моей руке, похоже, было с этим согласно: боль утихала, пока магия не зазвучала в моей плоти. Нахуй Луну и ее пути.

— Да, почти. Спокойной ночи, Лайл, — пробормотал я, и он помахал мне рукой, когда я направился к выходу.

Спустившись на лифте вниз, я оказался на пятом этаже и направился в спортзал. Было почти время закрытия, и, забежав внутрь, я обнаружил, что там пусто. Я нахмурился, остановившись у боксерского ринга, и напряг слух, когда из раздевалок донесся звук работающего душа. Может, она поняла, что времени на тренировку не хватит, и вернулась в свой блок. А может, я был долбаным идиотом, раз меня волновало, где она находится. Но я все равно был зол, что упустил ее.

Я повернулся, чтобы уйти, но приглушенный крик заставил меня обернуться. Это был не более чем писк, но в глубине души я знал, что он исходил от нее. Я рванул через комнату так быстро, как только мог, толкнул дверь раздевалки и влетел через нее в душевую. Оранжевый комбинезон был насквозь пропитан водой, заполнявшей пространство передо мной, на нем красовалась цифра двенадцать, испачканная кровью. Мои внутренности сжались в тугой клубок.

Раздевалки были построены в форме буквы U, поэтому я бросился в один конец и за угол, сердце колотилось, страх заставлял каждую мышцу моего тела напрягаться в предчувствии. Что, если я опоздал? Что, если кто-то ранил ее? Убил ее?

Мой взгляд упал на десятерых заключенных, окружавших мою девочку, когда она боролась за свою гребаную жизнь. Они пытались прижать ее к земле, кровь текла из разбитой губы и глубокой раны на правой руке. Двухсотый был голым, его волосатая спина была направлена в мою сторону, пока он отдавал приказы остальным прижать ее к стене, а его движущаяся рука говорила мне о том, что он поглаживает свой член.

Я осознал все это за три секунды и за это же время превратился в злобного, кровожадного зверя без границ, без правил, сдерживающих меня, лишь с первобытной потребностью защитить девушку, которой они хотели причинить боль.

Я не видел красного цвета. Я видел адское пламя, пылающее повсюду, проникающее в каждый уголок моего сознания. Мои клыки удлинились, и я бросился на врагов со всей силой своего Ордена, сломав две шеи еще до того, как остальные поняли, что я здесь. Я вырвал горло одной девушке, которая держала Розали за руку, и глаза моей девочки на мгновение расширились, прежде чем она вырвала свою вторую руку и прыгнула в бой вместе со мной. Некоторые из них пытались убежать. Но никто из них не смог бы. Я не мог позволить ни одному из них покинуть это место. Я бы уничтожил их всех, заставил бы воду окраситься в красный цвет за то, что они пытались сделать.

Ослепленный желанием убивать их, я вырвал горло Девяносто Четвертому, а затем пробил дыру в груди Четыреста Десятого. Кровь хлынула, смешиваясь с потоками горячей воды, что лилась сверху из душевых кабин, так что вокруг моих ног закружился водоворот. Но я не был удовлетворен этим. Я не успокоюсь, пока все их крики не замолкнут навсегда.

Я схватил одного парня за волосы, когда он собрался убегать, быстро развернул его и швырнул в стену с такой силой, что его череп разлетелся на куски.

Адреналин смешался с жаждой крови внутри меня, и мои глаза стали острыми, как бритва, когда я улавливал каждое движение вокруг меня.

Двенадцать сражалась с Двухсотым, его огромные кулаки врезались в ее тело, и я, зарычав от ярости, помчался к ним. Один идиот попытался преградить мне дорогу, и я зубами вырвал ему горло, а затем перепрыгнул через него и оттащил Двухсотого от Розали. Последняя девушка, все еще стоявшая на ногах, бросилась к выходу, и Розали сбила ее с ног, повалив на землю и крутанула ее голову, пока не раздался громкий треск.

Я отшвырнул Двухсотого к стене, и монстр, живущий во мне, завладел каждым кусочком моей плоти, когда я начал раз за разом бросаться на него с кулаками. Может быть, я и был таким на самом деле. Может, это была не какая-то часть меня, а весь я был таким черным, таким злым. И пока я был зверем Розали, я не хотел этого скрывать. Я с радостью проливал бы кровь ее врагов снова и снова, пока на земле не осталось бы ни одного существа, которое посмело бы ее тронуть.

Я не стал убивать Двухсотого сразу, а просто перестал вгрызаться в его плоть и прижал его к стене за горло, обнажив клыки, чтобы он увидел свою смерть в моих глазах. Он дрожал как осиновый лист, а тихое капанье у моих ног подсказал мне, что он только что обмочился. Я скривился, испытывая отвращение к этой мерзкой твари, выдававшей себя за фейри. Он не был даже близок к этому, он был просто пиявкой, высасывающей жизнь из всех, кого только можно. Он жил в тени, окруженный такими же никчемными крысами, как и он, и вместе они делали себя могущественными. Но в одиночку они были никем. И я был рад напомнить ему об этом.

— Но ты же должен нас з-защищать, — заикаясь, проговорил он, когда моя хватка на его горле усилилась.