— Приятно слышать, мэм, — сказал я.

— Как продвигается ваш отчет по заключенной Двенадцать? Она уже должна была приступить к исправительным занятиям, ее пребывание в изоляторе подходит к концу? — Она изогнула бровь, и я поборол желание пошевелиться в своем кресле. Я так и не начал чертов отчет о ней, который должен был сдать. Мне нужно было предложить занятия, основанные на ее поведении. Но каждый раз, когда я начинал это делать, я снова впадал в ярость.

— Он… продвигается. Но я хочу убедиться, что она усвоила урок после нападения на меня, прежде чем ее выпустят. — Мне нужно было придумать какую-то причину, чтобы объяснить, почему я запер ее там. И это была самая простая причина, которая оправдывала длительность ее изоляции. У меня сжалось горло при мысли о том, что она там одна все это время, но я отогнал все неприятные чувства и поднял подбородок. — Еще несколько недель, как минимум. Новым заключенным нужно донести эту мысль.

— Ну, вы лучший в своем деле, поэтому я уверена, что вы знаете, что делаете.

— Знаю, — согласился я. Но я не знал. В данный момент я держал ее там из эгоистических соображений, как и все остальное. Потому что знал: как только ее выпустят, я должен быть готов восстановить контроль над ней, противостоять ее манипуляциям, выяснить, какого хуя ей от меня надо, и сделать так, чтобы больше никогда не переступать с ней черту. Даже когда я подумал о своих прошлых промахах, играя с ней в кошки-мышки на уровне технического обслуживания, мой рот заныл от желания попробовать ее кровь, а член дернулся при воспоминании о ее теле, прижатому к моему.

Блядь. Я должен взять себя в руки.

— Хорошо, проследите, чтобы отчет был отправлен мне до ее освобождения. Я хочу, чтобы ее поведение было скорректировано, как только она вернется в общий блок.

— Да, мэм, — согласился я, поднимаясь со стула и чувствуя, что разговор окончен.

— О, и офицер Кейн… — Пайк скрестила пальцы, глядя на меня с суровым выражением лица. — Я знаю, что вы пренебрегаете посещением Двенадцать. Но она все еще находится под вашим присмотром. Не забывайте о своих обязанностях.

Я выдержал паузу, надеясь, что не уловил в ее тоне подозрений, но, не став уточнять, пришел к выводу, что она просто подстраховывает меня.

— Да, мэм.

Я направился к двери, мои ноги словно налились свинцом, когда я повернул ручку и вышел наружу. Воздух был слишком густым, и я втянул его в легкие.

Моя судьба была написана за меня. У меня уже не было времени на то, чтобы пытаться взять под контроль эти бушующие чувства к волчице. Я должен был встретиться с ней лицом к лицу. И я охренеть как надеялся, что у меня хватит сил не стать снова ее жертвой.

Розали

Мне не следовало давать волю слезам. Это был настоящий урок, который я получила. Дело было не в полном отсутствии эмоций. Я не думала, что когда-нибудь смогу остановить себя от чувства гнева, тоски или страха. Не больше, чем от боли из-за травм, которые он мне нанес и через которые мне пришлось пройти. Дело было не в том, чтобы стать безэмоциональным монстром, не чувствующим боли. А в том, чтобы заставить мир поверить в это.

Мои слезы выдавали меня так же, как и скулеж от боли. На самом деле в доме моего отца меня учили тому, как создать для себя маску и никогда ее не снимать. По крайней мере, так, чтобы никто не видел.

Я должна была догадаться, что лучше не плакать. Я была здесь достаточно долго, чтобы понять, что это только разозлит его, а он всегда любил находить повод наказать меня. Я не знала, чего боялась больше — побоев или затянувшейся пытки такого наказания. Запертая в темноте.

Я подумала, не специально ли он выделил это место для меня. Это было не более чем лаз под ступеньками дома. Грязь подо мной была сухой и холодной. Настолько сухой, что я начинала кашлять, если вдыхала слишком глубоко.

Между деревянными досками, из которых состояла лестница, были тонкие щели, так что днем мне было немного светло, но именно в это время, скорее всего, приходил и papa.

Он сидел на ступеньках и с помощью своей магии воды создавал маленькие капельки, которые попадали на мою кожу и заставляли мое сердце подпрыгивать и колотиться от страха. Иногда они были ледяными, иногда обжигающе горячими, так что жгли меня в тех местах, куда попадали. Я не могла даже пошевелиться, чтобы избежать их. Пространство внизу было достаточно просторным, чтобы я могла лечь там. Я не могла сидеть, не говоря уже о том, чтобы стоять, и даже перевернуться не могла. Он заставлял меня заползать внутрь, когда хотел наказать таким образом, а если я не делала этого, то наносил мне травмы, чтобы я их лелеяла во время заключения.

Каждый раз, когда над головой раздавались тяжелые шаги, я вздрагивала и трусилась, как маленький щенок, и хрипы страха и паники поднимались в моем горле, как желчь, которую я была вынуждена сглотнуть. Ведь если он меня услышит, будет только хуже. Иногда шаги, раздававшиеся над головой, были не его. Просто еще один член стаи приходил и уходил. И я даже не знала, было ли это хуже, потому что страх перед его появлением был еще более парализующим, чем крошечное пространство, в котором мне было тесно. Я отчаянно хотела, чтобы он не приходил, но в то же время с полной уверенностью знала, что он придет.

Но на этот раз, лежа в темноте и ожидая его прихода, я не позволила страху овладеть мной. Я спокойно дышала и закрывала глаза, мечтая о детях, которых я видела играющими в парке у старой квартиры mamma до того, как Феликс Оскура нашел меня и увез. Я смотрела, как они смеются и играют, и представляла себя среди них. Я видела достаточно жизни за пределами своей собственной, чтобы понять, что мне не хватает чего-то жизненно важного. И если в этом мире существовала хоть одна вещь, которую я твердо решила присвоить себе, то это была именно она. Нормальность.

Свобода. Счастье. И если мне придется научиться играть эту роль для своего papa, чтобы заслужить ее, значит, так тому и быть.

Над головой раздались тяжелые шаги, и я медленно вздохнула, когда они затихли. Со ступенек надо мной посыпались мелкие пылинки и упали мне на лицо, но я не вздрогнула. Я просто ждала.

Когда тишина затянулась, а сердце забилось так быстро, что я едва могла сделать вдох, мои губы разошлись, и слова полились с языка, так и не дав им разрешения.

— Может, покончим с этим? Я надеялась провести день с пользой, а не просто сидеть здесь как stronzo⁴.

Пауза, последовавшая за моей вспышкой, заставила страх бурлить в моих венах еще несколько мучительно долгих секунд, прежде чем раздался грубый смех papa. Его сапоги загрохотали по ступенькам, и маленькая дверца, которую он установил сбоку от них, чтобы запереть меня здесь, распахнулась, когда он отпирал ее.

Его рука обхватила мою лодыжку, и я подавила крик, когда он вытащил меня из-под ступенек, пока я не легла на спину под ним в слабом лунном свете, пробивавшемся сквозь облака.

— Что ты собираешься делать сегодня вечером, коротышка? — спросил papa, его глаза сверкали предостережением, но в них было и что-то еще. Голод, потребность. Он чего-то хотел от меня, и, хотя сердце колотилось, а руки тряслись от страха, я подняла подбородок и заставила себя заговорить снова.

— Сегодня я хочу спать в своей постели, — твердо сказала я. — Так скажи мне, что я должна сделать, чтобы это произошло.

На лице моего papa появилась медленная и смертоносная улыбка, которая должна была внушить мне страх, но мне было не до этого. Мне было все равно, что он со мной сделает или что потребует от меня. Я просто хотела вернуть себе хоть малую толику контроля над собственной судьбой. И я готова была пойти на все, чтобы получить желаемое.