— Правда, ragazzo del coro?³⁵ — спросила я, положив ладонь на его руку и на мгновение прикрыв глаза ресницами. — Я готова на все.

— Э-э… — Гастингс прочистил горло, и я убрала свою руку, продолжая спускаться по лестнице, стараясь не навязчиво флиртовать и не выглядеть так, будто я делаю ему предложение. — Есть ли что-то, что тебе особенно нравится?

— О, я не знаю… никто никогда не спрашивал меня об этом раньше. Мой papa всегда заставлял меня делать ту работу, которую он ненавидел, и, наверное, у меня никогда не было возможности выбрать что-то, в чем я была бы хороша, понимаешь? Единственное, что я по-настоящему любила, — это читать. Но я не думаю, что это работа, — пренебрежительно рассмеялась я, и Гастингс ухмыльнулся про себя.

— Мне кажется, у меня есть отличная идея, — сказал он. — На следующей неделе начинается новая работа, которая может оказаться как раз кстати. Но прежде чем утверждать ее, я должен обсудить ее с Кейном.

Мы поднялись на четвертый этаж, где располагались камеры, и я взволнованно улыбнулась ему.

— Уверена, что, что бы это ни было, мне не придется сидеть в камере и в сотый раз пересчитывать кирпичи. Спасибо, ragazzo del coro.

Легкий румянец окрасил щеки Гастингса, и я прикусила губу, прежде чем снова отвести от него взгляд. Пока мы шли по коридору к блоку D, мы вели светскую беседу о питболе, и я обязательно отметила, что его широкие плечи должны были сделать его почти неуязвимым в защите, возможно, намекая на то, что он мог бы опробовать свой захват на мне, если бы у нас однажды появился шанс. Совершенно невинно — если только он по какой-то причине не захочет истолковать это по-другому.

Как только мы подошли к дверям в мой блок, Кейн снова появился и потащил меня прочь от Гастингса.

— Не забудь о завтрашнем сеансе групповой терапии, Двенадцать, — прорычал он, ведя меня к дверям камеры. — Я буду там наблюдать, так что постарайся вести себя как можно лучше.

— Пожалуйста, скажи мне, что это просто кучка заключенных, болтающих о всякой ерунде, и нам не придется ничего читать, — простонала я, позволяя ему протащить меня через мост в мой блок.

— Чем тебе не нравится чтение? — спросил он, нахмурившись, и я пожала плечами, словно не хотела говорить, но все равно ответила ему.

— Нет ничего хуже, чем рыться в куче старых пыльных книг, — пробормотала я. — Ты уверен, что я не могу пройти какой-нибудь более физический курс коррекции?

— Суть коррекции твоего поведения в том, что мы хотим внести изменения в твои поступки. Так что нет, более физического курса ты пройти не сможешь, и если ты снова будешь оспаривать мое мнение о том, что тебе полезно, я выпишу тебе нарушение. И, возможно, если ты так ненавидишь старые пыльные книги, мне стоит подумать о том, в каких курсах их больше всего? Если, конечно, ты не хочешь рассказать мне больше о том, чем ты занималась в ту ночь, когда я бросил тебя в яму? — спросил Кейн, и вена на его виске ожила специально для меня.

— Нет, сэр, — мило ответила я.

— Хорошо. Может, ты наконец-то усвоила свое место.

Он повернулся и выстрелил в сторону от меня, чтобы убедиться, что последнее слово осталось за ним, а я с ухмылкой на лице наблюдала, как мост убирается и двери плотно закрываются.

Если я не сильно ошибаюсь, я только что обеспечила себе работу по пополнению запасов библиотеки. Один балл — Розали, ноль — офицеру Stronzo.

Кейн

Начальнице тюрьмы Пайк пришло в голову сделать мою жизнь еще более адской, решив, что я должен сопровождать Двенадцать на сеансах групповой терапии, чтобы я мог глубже понять ее для своего отчета. Никогда прежде мне не приходилось тратить столько времени на преследование заключенного. Но со всеми новыми правилами, которые она вводила, новым заключенным уделялось особое внимание, чтобы попытаться поставить их на путь реабилитации в обществе.

Лично я не считал, что монстров можно перевоспитать, они рождались, размножались или создавались так же, как и я. Я не мог бы вырезать тьму внутри себя, как не смог бы вырезать собственное сердце и продолжать жить. Я был таким, каким был. И большинство преступников находились здесь по веской причине. Если бы я решал, я бы тоже с удовольствием запер их всех и выбросил ключ. Но я догадывался, что есть несколько достойных спасения. И среди них оказалась Розали Оскура. Может быть, Пайк почувствовала, что она не кровожадная тварь, которую следует любой ценой держать подальше от улиц. Может, она увидела то же, что и я: девушку, которой здесь не место.

Поэтому я сел в задней части терапевтической комнаты, где на стульях по кругу расположились двадцать заключенных. Розали была среди них и ждала, пока каждый по очереди рассказывал о тяжелом опыте из своего прошлого.

Большую часть занятия она с интересом слушала своих товарищей по заключению, казалось, с искренним уважением относясь к тому, через какое дерьмо пришлось пройти некоторым из них.

Рядом с ней на ногах стоял заключенный номер сто двадцать один — огромный перевертыш Медведя, которого все называли Пудингом. Хотя, согласно записям, его звали Найджел Мунсайт. Всем в комнате было до смерти скучно из-за истории, которую он рассказывал со скоростью ноль целых ноль десятых мили в час. Это было охренительно мучительно.

— …конечно, это было тогда, когда у меня была коллекция ложек. Четыреста двадцать восемь серебряных ложек, сделанных во времена Дикого Короля. Там были не только ложки с его эмблемой. Были и всевозможные ножи. Ланчевые ножи, ножи для стейков, обеденные ножи, ножи для масла, ножи для рыбы, десертные ножи…

— И что же травмирующего было в этой истории, Найджел? — спросила миссис Гамбол. Она была тюремным психотерапевтом, перевертышем Рустианской Овцы, с туго завитыми белыми волосами и мелкими чертами лица, не считая больших глаз.

— Ну, как я уже говорил, — продолжил Пудинг. — Моя коллекция серебряных ложек была в то время моим самым ценным кладом, но мой брат Теодор уже как много лет положил на нее глаз. Ему всегда нужны были мои ложки. И однажды… он их получил. — Он тяжело вздохнул. — И это было очень, очень, очень… очень травмирующе.

Он сел обратно, и один заключенный захлопал, а все остальные хранили гробовое молчание, до тех пор, пока хлопающий не остановился.

— Звучит очень ужаааасно, — сказала миссис Гамбол, ее голос стал похожим на овечье блеянье на последнем слове. — Спасибо, что поделились. — Она указала на следующего парня, и я почувствовал, как все в комнате подавили стон — и я в том числе, — когда встал Двадцать Четвертый. Или Планжер, как все его называли.

— Ну, у меня плохая история, — объявил Планжер.

— О боже, она действительно плохаааая? — спросила Гамбол, ее глаза стали еще шире.

— Довольно плохая, мэм, — согласился Планжер, поправляя материал вокруг промежности. — Видите ли, мой папа был злым парнем. Он всегда говорил, что я неправильный, и заставлял меня спать в сарае. Полетиусы появляются в своем Ордене юными и, как правило, разбегаются от своих семей еще до того, как пробуждается их магия. Поэтому я привык быть вдали от семьи, оставаясь в сарае большую часть времени. В общем, один парень по имени Джимми из моей школы часто приходил к нам в сарай, приводил друзей и пил самогон. Он не разговаривал со мной в классе, но когда приводил кого-нибудь, всегда разрешал мне наблюдать за ними из стога сена, лишь бы я вел себя тихо. Однажды Джимми принес в амбар большую ванночку шоколадного мороженого, которое уже начало таять на теплом ночном воздухе. У меня спе-ци-фи-чес-ка-я любовь к шоколадному мороженому, — промурлыкал он, и от его слов у меня по коже поползли мурашки. — Он поставил ванночку, пока они все начали возиться, и я решил, что это хороший момент, чтобы наконец понравиться им. Я ждал подходящего момента, придумывая, как произвести на них впечатление. И я понял, что есть один способ, который точно покорит их. — Он улыбнулся, и от этого зрелища я неловко дернулся на своем месте. — Никто никогда не обращал на меня о-со-бо-го внимания, поэтому, когда я спрыгнул с сеновала и снял с себя одежду, чтобы показать им свой коронный номер, они не поняли, что я был у них за спиной, пока я не заорал.