— Они смеяяяялись над тобой? — спросила Гамбол, грустно нахмурившись.
— Нет, мэм, — сказал Планжер, подняв подбородок. — Они молча наблюдали, как я откинул крышку с ванночки с мороженым Джимми и окунул свою палочку макания36 в прохладное лакомство. Потом я встал с мороженым, покрывающим мой поршень37, и наклонился, слизывая каждый кусочек — я, знаете ли, очень гибкий. — Он наклонился, имитируя то, что делал в тот день, с добавлением чавкающих звуков, от которых у меня в горле поднималась желчь.
— Клянусь гребаной луной, — пробормотал я, пока Гамбол делала бешеные пометки в своем Атласе, а все смотрели на него с ужасающим отвращением.
Двенадцать отодвинула свой стул от него, что само по себе было подвигом, поскольку она уже отодвинула его как можно дальше от него, когда они заняли свои места, и ей пришлось заставить парня, сидевшего на стуле рядом с ее, тоже отодвинуться. Выражение полного отвращения на ее лице в точности отражало мои собственные мысли по поводу этой истории, и на полминуты, когда она встретилась с моим взглядом, мне показалось, что мы чем-то поделились. Конечно, через секунду ее губы скривились, напомнив мне, что она относится ко мне с таким же презрением, как и к Двадцать Четвертому, и я проклял себя за эту ошибочную, бессмысленную мысль, когда она отвела взгляд, словно я ничего для нее не значил. Именно этого я и хотел. Очевидно.
— После этого никто больше не приходил в амбар, так что, наверное, я все сделал неправильно, — грустно сказал Планжер, выпрямляясь. — С тех пор я довел свой трюк до совершенства, так что больше никогда не допущу ошибок. Если есть какие-то пожелания, я с радостью их выпол…
— Спасибо, — быстро сказала Гамбол. — За то, что поделились. Но сейчас мы перейдем к Розали. — Все, казалось, были благодарны, когда Планжер сел, а я посмотрел на Двенадцать, чей нос все еще был сморщен от отвращения. Она на мгновение встретила мой взгляд, и мое горло сжалось, когда она поднялась на ноги и повернулась к Гамбол.
Она сцепила пальцы, похоже, нервничая, и это привлекло мое внимание, словно она только что вцепилась в мои волосы. Я сел ровнее и нахмурился, когда она начала свой рассказ.
— Когда мне было двенадцать, мне пришлось на время переехать к мачехе. Мой papa женился на ней по прихоти, и я никогда не встречалась с ней раньше, но я была рада, что в моей жизни появилась мать. Сначала мачеха показалась мне милой. Все было хорошо. Я помогала ей по хозяйству. Она жила на ферме, поэтому всегда была работа, и мне хотелось помочь. Но у нее было две дочери, которые были немного старше меня, и они смеялись над моей грязной одеждой в конце дня, хотя я старалась смеяться вместе с ними, желая, чтобы они любили меня так же, как я старалась любить их. После смерти papa мачеха перестала уделять мне внимание. Она не давала мне денег, чтобы купить что-нибудь новое, и через несколько месяцев… моя одежда превратилась в лохмотья. А когда она стала заставлять меня спать на чердаке… все стало еще хуже.
Мое нутро резко сжалось, и метка проклятия на запястье запульсировала, пока я смотрел в ее глаза, а она моргала, отгоняя влагу, придававшей им блеск.
— Там было так холодно, — пробормотала Двенадцать, разглядывая свои пальцы, сплетенные в замок. — А в стенах жили мыши. Какое-то время они были моими единственными друзьями — я разговаривала с ними и делала им одежду из найденных лоскутков, что сейчас кажется таким глупым. Чем дольше я там жила, тем злее становились мои сводные сестры, а мачеха только усерднее занималась мной. Мне приходилось вставать до рассвета и чистить свиней и лошадей, а потом готовить завтрак для них троих. Зимой снег был очень глубоким, и хотя мачеха владела магией огня, она никогда не давала мне его, чтобы согреться. В моих ботинках были дыры, и снег попадал внутрь, пока я совсем не чувствовала ног.
— О, это очень ужаааасно, — сказала Гамбол, а Двенадцать пожала плечами, отчего мое сердце забилось в горле.
Мне хотелось зарезать тех, кто так поступил с ней, разорвать их на части. От одной мысли об этом у меня кровь стыла в жилах, и я почувствовал, как клыки укололи мой язык.
— Через несколько лет я, наверное, привыкла к этому, — продолжала Двенадцать. — Я всегда была одна… но иногда я пела, чтобы составить себе компанию.
Я не знал, что она умеет петь…
— Иногда, клянусь, мыши пели в ответ, — рассмеялась она, но в ее словах прозвучала грусть, от которой мне стало больно. — В общем, однажды мы получили по почте письмо, там говорилось, что нас приглашали на вечеринку. В нем конкретно говорилось, что каждый член семьи должен присутствовать, и я много лет мечтала о том, как бы это было — пойти на что-то подобное. Познакомиться с другими людьми… завести друзей. Мне удалось собрать платье из материала, который был у нас в швейной комнате, и хотя оно не было идеальным, но было достаточно хорошим, чтобы я могла выглядеть прилично. В ночь вечеринки я была так взволнована, что спустилась вниз, чтобы пойти с мачехой и сестрами, но они… — Она прослезилась, и я клянусь, что на целую минуту задержал дыхание. — Они сказали мне, что я не могу пойти. И что я выгляжу отвратительно в платье, которое сшила. Я была так унижена… — Она вытерла глаза, а миссис Гамбол сделала пометку в своем планшете, печально покачав головой. — Но после того как они ушли, ни с того ни с сего в дверь постучала моя крестная с тыквой в руках и…
— Погоди, мать твою, — рявкнул я, и тут до меня дошло, как будто в голове сработал чертов игровой автомат. Я такой гребаный идиот.
Я поднялся со своего места, ножки заскрипели по деревянному полу позади меня, привлекая внимание всех присутствующих.
— Ты рассказываешь историю Золушки. — Я обвиняюще указал пальцем на Двенадцать, и она обиженно поджала губы.
— Нет! — задыхалась она, поворачиваясь к миссис Гамбол. — А он обычно приходит сюда и обвиняет нас во лжи? — Она прижала руку к сердцу, словно была так охрененно возмущена тем, что я разоблачил ее во всем этом дерьме. Но я не собирался упускать такой шанс.
— О, н-ну, он обычно не присутствует. Это для его доклада, — заикалась миссис Гамбол, сжимаясь под моим яростным взглядом.
— Она тебя дурачит, Барбара, — сказал я идиотке-терапевту, которая все это с удовольствием проглотила. — Вот что она делает. — Я надвинулся на Розали, обнажив клыки. — Я вижу тебя насквозь, Двенадцать. Если ты не будешь сотрудничать на этом занятии, я напишу на тебя докладную Пайк. Последнее предупреждение.
Двенадцать имела наглость и дальше выглядеть оскорбленной, сжавшись в комочек и слегка выпятив нижнюю губу. Затем она издала всхлип, заставивший даже Планжера сочувственно нахмуриться.
— В самом деле, офицер, — сурово сказала Гамбол, подняв глаза на меня и стараясь не потерять самообладания. — Это безопасное место для заключенных. Вы не можете перебивать их, обвинять или что-то в этом роде. Я скажу об этом Начальнице тюрьмы, если вы еще раз проявите агрессию.
Мои зубы сомкнулись, и она вздрогнула, когда мой хищный взгляд впился в нее. Миссис Гамбол так и поступит. Я видел это в ее глазах. Оставалось надеяться, что Двенадцать поняла, о чем идет речь.
— Ладно, — прорычал я, возвращаясь на свое место и с рыком опускаясь на него.
Метка проклятия на моем запястье зудела и горела, а огонь начал пробираться в конечности. Я украдкой взглянул на метку, и страх охватил меня при виде того, как она растет все выше по руке. Я опустил рукав и зажмурился, пытаясь сосредоточиться на чем-нибудь другом. Но когда следующий заключенный встал, а Двенадцать прекратила свои притворные рыдания, чтобы бросить мне насмешливую ухмылку, я вышел из себя.
— Вон отсюда! — рявкнул я, поднимаясь со своего места и направляя ее из комнаты.
— Офицер Кейн, — вздохнула Гамбол. — Вы не можете просто… просто…
— Я ее командир, поэтому могу делать все, что, блядь, считаю нужным в ее интересах. — Я направился к Двенадцать, схватил ее за руку и потащил через комнату, практически выбив дверь, когда вытаскивал ее в коридор. Я не остановился на достигнутом, протащил ее за угол вне поля зрения камер, а затем швырнул ее к стене и ударил ладонями по обе стороны от ее головы.
