Она дико рассмеялась, откинув голову назад, и этот звук заставил мой член напрячься еще до того, как я попытался взять себя в руки.

Я опустил одну руку на ее горло — гнев в ту секунду был столь же острым, как и похоть, — и прижал ее спиной к стене, сжав достаточно сильно, чтобы привлечь ее внимание.

— Мне надоела твоя ложь, — шипел я. — Меня тошнит от твоих манипуляций.

— И что ты собираешься с этим делать? — с горечью спросила она. — Задушишь меня до смерти?

Я отпустил ее горло, мой взгляд упал туда, где пульс бился о ее плоть, мои клыки жаждали укуса. Ее кровь взывала ко мне, как никакая другая. После нее я не пробовал ничего столь сладкого. Все остальные источники крови казались мне на вкус, как картон.

— Или укусишь меня? — спросила она ледяным тоном. — Ты собираешься взять у меня то, что тебе нужно, Мейсон? Заставишь меня отдать тебе это, даже если я не смогу защитить себя? Это поступок очень не-фейри для тебя…

Я зарычал на нее, и метка на моем запястье запылала еще жарче. Я не собирался причинять ей боль. Это было последнее, что я хотел сделать. Я просто хотел… блядь, я даже не знал, что мне делать. Я был так зол на нее за то, что она снова завлекла меня, заставив проглотить ее ложь. И то, как она потом ухмылялась, зная, как сильно она меня зацепила, вызывало во мне боль от ее предыдущей лжи. Как она заставляла меня думать, что я что-то для нее значу, как использовала меня для того, что ей, блядь, было нужно.

— Что ты делала в Психушке? — Я зарычал. — Если ты мне не скажешь, может, я придумаю какую-нибудь причину, чтобы засунуть тебя обратно в яму.

Она посмотрела на меня с ядовитой ненавистью, от которой меня бросило в жар.

— Ладно, хочешь знать, что я там делала? Я выясняла, что твои уродливые дружки-охранники делают с заключенными, которых туда отправляют. Что они сделали с моей подругой, которую туда отправили. И знаешь, что я увидела?

Мой гнев улетучился, когда я смотрел на нее, зависнув над ее словами. Я уже давно пытался накопать компромат на Психушку. Неужели она действительно проникла туда и своими глазами увидела, что они там делают?

— Что? — Я надавил на нее, придав своему тону срочность.

— Они что-то у них забирают. Что-то охренительно важное через какую-то хренову операцию, где они вырезают часть их самих. Что-то, что состоит из света и чистой энергии. Как будто они отрезают их от магии или… или… — Она покачала головой, выглядя ненормальной, а в ее глазах полыхали эмоции. — И некоторые из них умирают. Как умерла моя подруга. — Ее глаза наполнились слезами, и вся моя злость рассыпалась в прах.

Я смахнул слезу с ее щеки, когда та упала, и она удивленно подняла на меня глаза, но не оттолкнула. Я придвинулся ближе, моя грудь коснулась ее груди, когда я прижал ее спиной к стене.

— Тебя кто-нибудь видел? — прохрипел я, страх сжимал мою грудь. Я не знал, какого хрена они там делают, но этот образ заставлял меня бояться, что она может стать мишенью, если они узнают, что она была свидетелем их секрета.

— Нет, — густо сказала она. — Никто, кроме тебя. Вопрос в том, почему ты не сказал Пайк, что я была там? Почему ты прикрываешь меня?

Ответ на этот вопрос был слишком сложным, даже я не знал, как собрать его воедино.

— Потому что я…

Она нахмурилась, задрав подбородок и ожидая, когда я закончу фразу.

Потому что я ебаный идиот. Потому что ты мне небезразлична гораздо больше, чем я когда-либо осмелюсь признать. Потому что, сколько бы я ни твердил себе, что ты использовала меня, какая-то часть меня все еще надеется, что это было нечто большее.

Но я не сказал ничего из этого. Я тяжело сглотнул и позволил своему взгляду переместиться на ее рот. Но я не хотел лгать. Поэтому я рассказал ей часть правды.

— Потому что я хочу знать, что происходит в Психушке. Пайк это скрывает, я уверен. Поэтому я хочу, чтобы эта информация осталась между нами.

Она сузила глаза.

— Неужели ты думаешь, что я поверю, будто ты не знаешь, что там происходит?

— Ну, в отличие от тебя, у меня нет привычки врать людям в лицо. — Она хмыкнула, ее глаза с презрением окинули меня.

— Я не лгу людям, которые для меня важны.

Дерьмо. Ее слова ударили меня, как будто кулаком в грудь, и я мрачно зарычал на нее, получив еще одну волну боли от метки проклятия. Находясь так близко к ней, ее кровь взывала ко мне на животном уровне. Я почти ощущал ее сладость на языке, вспоминая, как пил из ее.

— Верно, я всего лишь очередная пешка в твоей игре, — сказал я суровым тоном. — Но чего бы ты ни хотела от меня, Двенадцать, ты этого не получишь.

— Даже если я позволю тебе охотиться на меня? — спросила она слащавым голосом, наклонив голову набок, словно предлагая мне свою кровь.

Мое горло сжалось, а клыки заострились, когда я взглянул на пульс у основания ее нежной шеи.

Мой взгляд метался по коридору и снова возвращался к ней, мысли кружились и расплывались, когда базовые потребности брали верх. Ради солнца, она была соблазнительна. Неужели так плохо взять у нее кровь? Но даже если так, я не собирался давать ей то, что она хотела. Может быть, мне удастся заманить ее обратно, чтобы она снова позволила мне охотиться на нее, пусть думает, что я предлагаю любую информацию, которую она хочет, пусть верит, что я помогу ей.

Она достаточно поиздевалась надо мной, и я должен был немного отплатить. Но даже когда мой разум работал над этой идеей, он перешел к тому, чего я действительно хотел даже больше, чем ее крови. Я хотел ее рот, ее тело, ее гребаные сердце и душу. Я хотел сделать ее своей. Несмотря на все то, что я знал о ней, на то, как охренительно глубоко она меня ранила. Я все еще питал к ней чувства, которые не желали угасать.

— Нам нужно пойти куда-нибудь еще, — пробормотал я, и она рассмеялась холодным и жестоким смехом, снова вскинув голову.

— Как будто я когда-нибудь позволю тебе снова пить из меня, — прошипела она. — Приятно узнать, насколько сильна ваша воля, офицер. — Она вывернулась из-под моей руки и понеслась прочь от меня в том направлении, откуда мы пришли, а я повернулся, открыв рот, чтобы зарычать на нее, подумывая о том, чтобы оттащить ее сюда за волосы и наказать за то, что она сделала. Моя рука легла на дубинку, висевшую на бедре, и большой палец провел по ней, но даже мысль о том, чтобы применить ее к ней, заставила меня скривиться. Метка проклятия, по-видимому, согласна с этим, так как укол жидкого огня разорвал мою руку, и я, выругавшись, шагнул за ней, намереваясь сделать что-нибудь, чтобы поставить ее на место. Но что?

Гастингс обогнул угол, и Двенадцать внезапно бросилась к нему, обхватив руками за шею и громко всхлипывая на его плече. Какого хуя?

— Пожалуйста, не могли бы вы отвести меня обратно на сеанс групповой терапии? — взмолилась Двенадцать. — Офицер Кейн так зол на меня. Он вытащил меня оттуда после того, как отказался поверить в один из случаев, о которых я рассказала терапевту.

О, сейчас начнется пиздец.

— Не ведись на это дерьмо, — предупредил я Джека, но у него хватило наглости нахмуриться и похлопать ее по спине.

— Конечно, я отведу тебя на сеанс, — сказал он ей, и она поблагодарила его, когда он отстранил ее от себя, но позволил ей вцепиться в его руку, пока он вел ее по коридору. Он бросил на меня строгий взгляд через плечо, и я выругался про себя. Эта девчонка. Эта гребаная девчонка.

Я вышагивал по коридору, пока ждал, когда Гастингс отправит ее обратно на сеанс, полный решимости все исправить. Я ни черта такого не сделал. Я не собирался выставлять себя перед ним засранцем. С тех пор как мы разделили несколько кружек пива в его комнате, это уже вошло в привычку, и хотя я не назвал бы его другом, я не хотел, чтобы она настроила его против меня, ведь он был единственным парнем в этом месте, с которым я общался на полурегулярной основе вне работы.

Когда она вернулась в терапевтический кабинет, Джек подошел ко мне, сложив руки.