— Но почему? — Мирослава, положив руки на подтянутые к груди колени, поставила подбородок на свое плечо и посмотрела на друга. Он, глядя на нее в ответ, вздохнул.

— Все должно быть по его. Это правило.

В стороне раздался каркающий хлюпающий звук, и ворон, глаза которого округлились, заметался по сторонам. Никита, махнув рукой с перстнем, открыл дверь, ведущую длинный коридор.

— Садись на меня. Только терпи!

— Отнеси меня на улицу, Никитушка, хочу снега поесть! — ворон перебрался на руку Вершинина, жадно вдыхая свежий воздух, хлынувший к лестнице из коридора, в котором были приоткрыты окна и гулял сквозняк.

— Какого еще снега?! Сентябрь на дворе!

— Может, поищем?

— Так, давай уже трезвей! — фыркнул Никита, выходя в длинный коридор, ведущий к выходу в парк.

— Они потом зайдут обратно? — забеспокоилась Мирослава, боясь, что войти во дворец можно только либо с кем-то из хозяев, либо будучи официальным гостем. А они, как известно, персонально приглашены не были.

— Да. Но, если мы будем ждать, пока они найдут и поедят снег, то, боюсь, долго мы их не дождемся, — Яромир пытался шутить, но в его глазах таилась необъяснимая тоска. Мирослава отвернулась, глядя на свои сцепленные в замок пальцы. Ей было спокойно сидеть с ним вот так рядом, чувствовать его близость. Они знакомы чуть больше года, и за это время сумели пройти вместе через столько приключений и испытаний, что было сложно остаться чужими.

— Я и не знала, что ты так круто играешь на баяне, — она все же повернулась к нему, и парень улыбнулся, глянув на нее из-под упавшей на глаза челки.

— Не хочу показаться занудой, но это аккордеон.

— Ой, да? Я не очень разбираюсь…

— Да это нюансы. На баяне я тоже умею, там не сильно отличается принцип.

— Это было… — Мирослава покачала головой, подбирая слова. — Ты и танцуешь, и играешь на ба… на аккордеоне, отлично летаешь на ковре. Наверное, еще и поешь… Талант во всем!

— Да, умею все то, что в жизни особо и не потребуется. Боец из меня вот так себе, Воевода не очень доволен.

— Судя по рассказам Женьки, тот вообще никем никогда не доволен!

— Наверное, — быстро сказал парень, не желая поддерживать разговор о Тихомирове. — Слушай, хочешь, я…

— Что?

— Я могу сыграть. Что-нибудь.

— Правда? — она оживилась и почти подпрыгнула на месте, едва Яромир потянулся к аккордеону, стоявшему от него сбоку. Однако только парень надел ремни инструмента на плечи, как его острый слух уловил пару знакомых голосов и негромкие шаги.

— О-о! Уходим! — он протянул ей руку, и Мирослава, ничего не понимая, позволила ему себя поднять. Выпрямившись, заметила, как у него слегка двигаются ноздри, будто он пытался что-то унюхать.

— Что такое?

— Тихо! Пойдем!

Придерживая аккордеон одной рукой, а другой волоча за собой подругу, бежал в обратном направлении на второй этаж к проходным комнатам. Все они были закрыты от глаз гостей, но не от членов семьи. Толкнув первую попавшуюся дверь, понял, что делает это зря: надо было бежать дальше, затерявшись среди ведьмагов. Но, видимо, так распорядилась сама Макошь, давно предсказавшая каждый поворот в его судьбе.

Парадный кабинет Александра Первого, который, как помнил Яромир, еще называли Мраморным за обилие бирюзового камня и того же цвета в интерьере, встретил их тишиной и полумраком. Здесь, как он знал, отец проводил время за работой чаще всего в летнее время, когда приезжал во дворец. Кабинет Борислав Мстиславович переделал под себя: у окна теперь стоял большой и современный дубовый рабочий стол, на котором стояли личные вещи императора из малахита, привезенного с Урала, а у стола примостилось удобное кожаное кресло на колесиках. Прямо напротив входа находился рабочий камин, а над ним висел волшебный поднос в позолоченной раме. На полке стоял каминный гарнитур: два канделябра и часы с фигуркой Юлия Цезаря. Свечи и кристаллы сейчас зажжены не были, и кабинет освещался только полосками света фонарей, выстроившихся по периметру дворца. У стены напротив находился большой диван из темно-лазурного бархата, а около него стояла на тумбе сохраненная с давних времен ваза, изготовленная на Императорском фарфоровом заводе.

— Я не могу поверить, что для тебя это не музей, а… место, где ты рос фактически… — почему-то зашептала Мирослава. То ли так повлиял на нее полумрак, то ли тот факт, что они снова от кого-то убегали и прятались. Только вот зачем и от кого?!

— Ну такова моя доля: родиться в семье императорской династии. Но я бы предпочел, чтобы это… — он замолчал, не договорив свою мысль. Снова прислушался и беззвучно что-то прошептал. Мирославе показалось, что он чертыхнулся. — Мира, надо прятаться.

— Что?! Куда?! — она нервно огляделась: кабинет был небольшой, и тут не имелось даже плотных портьер на окнах. — Это твой отец?!

— Нет, не он. Но лучше бы нам всем не пересекаться в таком формате…

Полоцкий аккуратно снял с плеч ремни и поставил аккордеон на стол. Это было единственное место, куда можно спрятаться. Шаги и голоса приближались, и он сам не знал, что им движет, но, схватив подругу за руку, потащил ее к рабочему месту отца.

— Лезь под стол!

Она ощутила прикосновение его рук к своим лопаткам, которые давили вниз, прося ее согнуться. Мирослава повиновалась, но платье задралось, и она чуть не взвизгнула, да вовремя захлопнула рот.

— Мира!

— Чертово платье… — девочка упала на колени и, отодвинув стул, заползла под столешницу огромного стола и подтянула к себе ноги, молясь всем богам, чтобы друг, который сейчас полз туда же, не смотрел на ее ноги. Пока он отвлекся, девочка натянула ткань платья на колени, пряча их. Тем временем не заметивший ее стеснения Яромир успел снять со стола аккордеон, усесться сам и придвинуть стул обратно ровно в тот момент, когда на двери щелкнул замок. Друзья, сидевшие теперь лицом к окну, спиной опирались на крепкую заднюю стенку стола, скрывающего их от вошедших.

Сначала ничего толком не было слышно, лишь собственное громкое дыхание, которое, казалось, сейчас выдаст их присутствие. Мирослава повернула голову, прижимая к себе колени. Яромир, которому под столом было тесновато, сидел, скрючившись. Он посмотрел на нее в ответ. Его зрения хватало, чтобы разглядеть на ее лице испуг и непонимание того, во что они снова вляпались. Она же могла только примерно разглядеть правильные черты его лица и черноту глаз. Он слышал, как у подруги колотится сердце, и его собственное двигалось с ним в такт.

— Я думал, ты не придешь! — послышался негромкий голос Владимира, и Мирослава напряглась. Свет вошедшие не зажгли, видимо, тоже соблюдали конфиденциальность разговора. В голове у девочки зароились вопросы: почему брат Яромира решил зайти в тот же самый кабинет? С кем он пришел? Почему говорит полушепотом, когда обычно его голос тверд и громок?

— Не могла же я оставить своих воспитанников одних на таком мероприятии!

— Как же ты их отпустила?

Мирослава схватила Яромира за локоть, чтобы тот придвинулся поближе. Полоцкий еле успел удержать равновесие, переставив руку в сторону, и она тут же зашептала ему на ухо, обжигая кожу своим горячим дыханием:

— Это что, Пень-Колода?!

— Да!

— Но какого лешего?!

— Не знаю!

Тем временем разговор в кабинете продолжился.

— Потому что там, где твой брат, там и Морозова. А с ними и остальные. И к тому же, я ведь знала, куда они поедут и к кому.

— Но все же решила проверить, не спаиваю ли я подростков шампанским? — в голосе Владимира послышался смешок, и до слуха друзей донесся легкий шелест ткани кожаного ферязя. Рогнеда не изменяла своему стилю в одежде и даже во дворец на день рождения пришла в черном и без намека на торжественность. Ей было плевать на условности и правила, это они уже успели понять.

— Кажется, мы видели, что происходит с Персеем. Бедный Вершинин, не повезло ему!

— Но сам-то Никита не пил!

— Это мы еще проверим! Как проверим и остальных!