— Ей нужно тебя видеть как можно чаще. Если сказать по-простому, то она на тебя обиделась из-за того, что связь истончается. А ее надо подпитывать своей магией. То есть — хотя бы почаще приходить к ней, — Яромир взял слово сам, потому что леший явно не хотел что-то пояснять, а ворон был чересчур резок. Мирославу кольнула совесть. Она повернулась к Избушке, которая все еще ковырялась в земле, будто бы понурившись. Было удивительным, как человеческие эмоции проскальзывали в неживом существе. Однако ясно было одно: мы несем ответственность за того, кого приручили.

— И как же мне теперь у нее прощения просить, если она не хочет со мной даже рядом стоять?

— Доверие надо заслужить! — каркнул Персей, на эмоциях сильно сжав когти. Яромир ойкнул.

— Полегче!

— Какие все нежные… — ворон недовольно отвернулся, но когти разжал.

— Сегодня она тебя точнось не подпустит. Приходи чаще, сиди, рассказывай ей что-нибудь, — пробубнил Онисим. — А сегодня чего приперлася?

Мирослава почувствовала на себе взгляд Яромира. При нем врать не хотелось, поэтому пришлось говорить правду:

— Цветов для маковника хотела у тебя взять.

Леший цокнул языком. От него прямо веяло негодованием. Может, в лесу что случилось, что у него настроения нет? Или это так Избушка со своими выкрутасами его так измучила? Он молча поплелся к избе, заметая следы своим сосновым хвостом. Та уже сидела на корточках, прошел внутрь и вернулся уже с охапкой цветов. Но сунул их Яромиру, игнорируя девочку. Ей стало не по себе. Будто черная кошка между ними пробежала! Или, точнее, Избушка!

— Все, княжич, уводи всех. Сегоднясь и мне свои дела в лесу надо порешати. И еще… — он все еще смотрел на Полоцкого. — Уж вразуми ее сам, раз у нее в головешке пусто!

Яромир, держа в руках большую охапку полевых трав, кивнул, проводив лешего взглядом. Стало темнее, и лес на крае опушке, где они стояли, будто сгустился.

— Уходим.

Персей мигом взлетел с плеча парня, оставив на его рубашке несколько дырочек от когтей, и скрылся в Пуще. Будто бы выражал своим безмолвием свое мнение по этому поводу. Мирослава шла за другом, сначала обдумывая произошедшее, а потом и обсуждая это вслух. Яромир был для нее тем, кому она могла рассказать все, что было у нее на уме. Даже если и сама не понимала своих мыслей. Сначала ее жгла обида. Да как же так?! Разве могла она предугадать поведение Избушки?! Потом ей на смену пришла злость. Как посмел этот леший так поступать?! Розгой ее воспитывать вздумал?! Ну гад!

— Пойми, — говорил Яромир, выводя ее из лесу на поляну, с которой вела тропинка к сеновалам. На улице стояли густые сумерки, но все же что-то еще было видно. — Леший на то и Хозяин леса, чтобы свои владения защищать. Он наш, скорее, союзник, нежели друг. Нельзя приручить нечисть. Задобрить — да. Но приручить… Вот с избой еще сложнее. У нее сложное сознание, ведь она своего рода магический артефакт. Но это все просто исправить доверием и заботой, не переживай так.

Он, отдав Мирославе цветы и травы, которые нес, закинул руку ей через плечо, притянув к себе. Видел, что подруга поникла. Плакать было не в ее стиле, даже несмотря на то, что недавно ее отходили розгами. Яромир-то привык. Его отец и не так еще… Девочка обняла его за талию, в обиде выпятив нижнюю губу, будто ей было пять, и родители не купили чупа-чупс. Но все оказалось сложнее. Она ощутила свою вину, и ей хотелось это исправить.

— Сделаем вот что, — заговорил Яромир, когда они уже подходили к сеновалам, из маленьких окошек которых уже горел свет. — Сейчас отнесем Онисиму меда. Лично от нас, согласна? Ему лишним не будет.

— И конфет! — кивнула расстроенная Мирослава.

— И конфет! — согласился парень. — А завтра и все последующие дни в свободное время будем приходить к Избушке. Пускай видит, что ты про нее не забыла. Не забыла ведь?

— Конечно нет!

— Во-от! Но это ей надо самой понять. Не думаю, что долго ее обида тянуться будет.

ᛣᛉ

Сразу после Медового Спаса в Подгорье настали Спожинки. Ровно пятнадцатого августа все собрались в поле, смотреть на урожай. Каждой общине выделялась земля, с которой надо было убирать рожь, пшеницу, картофель, капусту и другие растущие на ней овощи. Большую часть поля убирали магией, так как аграрной техники тут не водилось. Да и зачем?

Но полагалось, чтобы каждый: ученик, фермер и учитель приложил руку к сбору урожая. По-простому выражаться: это была трудотерапия, с помощью которой поневоле начинаешь ценить каждый съеденный кусок хлеба и выпитую кружку кваса.

Мирослава, хоть и выросла в городе, но была привыкшей к работе на бабушкином огороде. Однако объемы работы различались значительно: бабушкины двадцать соток никак не стояли рядом с гектаром поля. Но опять же все познается в сравнении. Они были ведьмагами, умели уже многое, чтобы несильно марать руки в земле. По началу они магией вырывали из земли куст картошки вместе с клубнями, разделяли их на две кучки, но уже к обеду все валились с ног.

Рогнеда Юлиевна поясняла:

— У вас недостаточно концентрации и умения распределять силы для такой работы!

Поэтому, чтобы сохранить магический запас, пришлось работать по-старинке. Руками, сгибаясь в три погибели. Но было в этом деле нечто вдохновляющее: когда уже казалось, что сил нет, а спина скоро отвалится, не иначе, кто-нибудь заводил песню. И все подхватывали, разом запевая на все поле. Мирослава такого и представить не могла, когда училась в Питере. Вряд ли кого-то из ее одноклассников можно было загнать не то, что на поле, даже на дежурство в классе…

Поскольку дел с каждым днем прибавлялось: Рогнеда Юлиевна требовала повторять заговоры, Дарина Павловна собирать травы, а Видана Здеславовна учиться управлять стихиями, времени ходить к Избушке было немного. Сначала Мирослава хотела ходить рано утром, но ее организму, утомленному магическими практиками и физическими нагрузками, сна было недостаточно. Днем после обеда у школьников был час на сон. Надо было отметить, что никто и не сопротивлялся. Пообедав, все возвращались на свои сеновалы и отдыхали. Обычно в это время там стояла непривычная для громкоголосых и активных подростков тишина.

Поэтому оставался только вечер. Так, закончив на поле, она бежала в лес, всегда сопровождаемая Яромиром, который лишь иногда тихонько возмущался, что сначала хочет сходить в душ, а уж потом идти в лес.

— Все равно там сейчас очередь! Пока сходим, уже и душ освободится! — отвечала ему Мирослава, и тащила друга вперед. Порой к ним присоединялся и Никита, а чуть реже Астра с Иванной. Поскольку Избушка все еще никого не пускала к себе на порог, им приходилось сидеть на бревнах, коротая время и о чем-то рассказывая своенравной избе, которая ходила вокруг них и прислушивалась к их веселым разговорам.

Девятнадцатого августа, когда полевые работы были почти все завершены, а в округе разносился сладкий аромат, наступил Яблочный Спас. В этот день все только и занимались, что сбором и обработкой всех сортов яблок, растущих в местных и богатых на урожай садах. Парни, стоя на стремянках, собирали их в корзины и относили девчонкам, которые чистили и нарезали фрукты на кусочки для варенья, компотов, пастилы и пирогов.

Уже вечером уставшие Яромир, Мирослава и Никита, оставив лешего, который с окончанием лета стал еще более угрюмым, привычно вышли из лесу уже затемно, а подойдя к сеновалу, услышали громкий хохот.

— Солнышко садится, сеновал веселится! — пробормотал Вершинин, зевая.

— У нас там что, собрание? — спросил Яромир, глубоко вдыхая вечерний остывший воздух, пропитанный ароматом спелых яблок, убранных полей и подступающей осени. Среди хохота стал различим вороний крик, и у Мирославы затаились подозрения. Она открыла дверь, над которой висел освещающий небольшой пространство желтым светом кристалл, и прошла внутрь сеновала.

На первом этаже ангара, где находились зоны отдыха для каждой группы яриловцев, прям посередине были сдвинуты ковры и кресла. На торшере, цепляясь на тканевый абажур когтями, сидел Персей и громогласно вещал: