Вся квартира — взрыв праздничного настроения. Мишура свисает с потолка в спутанных клубках золота и серебра. Разноцветные гирлянды мигают на ёлке в углу, украшенной шарами всех форм и размеров. И это что, фигурки хоккеистов?

На кухонном острове полукруг из банок для печенья в форме пингвинов, будто они поют песни. Гирлянды, не найдя места на стенах, обвивают мебель, превращая стулья и диваны в праздничных удавов. А на кухонном столе сидит надувной снеговик с оторванной рукой, будто дожидается своего ужина.

И запахи… Чего-то сладкого, пряного, тёплого — невозможно устоять.

— Что за… — начинаю я, но не успеваю договорить, потому что в гостиную влетает раскрасневшаяся Мэдди в носках с оленями.

— Привет! — улыбается она.

Она переоделась из моего джерси в леггинсы и нелепый рождественский свитер с надписью: «С днём рождения, Иисус!» и изображением весёлого Иисуса в праздничной шапочке, обнявшего Санту в тёмных очках.

— Прости, что не дождалась тебя после матча — надо было успеть всё закончить, — тараторит она. — Ну как, нравится? Удивлён?

— Я… — Я вспоминаю наш разговор несколькими вечерами ранее, когда мы смотрели «Hallmark». Она тогда сказала, что наша квартира выглядит пугающе непраздничной, и спросила, где мои украшения. Я признался, что у меня их нет. Лицо у неё тогда было, будто я сообщил о конце света. Она спросила, как я провёл прошлое Рождество, и я признался, что занимался спортом, смотрел записи матчей, ел курицу с брокколи и ждал возвращения в сезон. Один. В пустой квартире без единого огонька.

— О, нет! — её лицо тут же омрачается, пока я стою как истукан, не находя слов. — Ты ведь всё это ненавидишь, да? Ладно, сейчас всё сниму. Я перегнула, прости…

— Нет, — перебиваю я, касаясь её руки. — Я не ненавижу. Я просто очень удивлён. Ты сделала всё это для меня?

Она опускает взгляд, и я чувствую, как тепло её кожи пробивается сквозь свитер, туда, где касаются мои пальцы. Потом она осторожно поднимает глаза:

— Я сделала это для нас обоих. — Она морщит носик. — Твоя история про одинокое Рождество с овощами была самой грустной вещью, что я когда-либо слышала. А сегодня у нас последний вечер перед моей семейной рождественской катастрофой. Я хотела, чтобы у нас тоже был хороший, уютный рождественский вечер.

Я не нахожу слов от того, как тронут. Поэтому просто говорю:

— Спасибо, Мэдди.

Её лицо озаряется.

— Ну так чего ты стоишь? Я испекла кучу угощений, и почти вписываются в твою супер-диету, — она смущённо улыбается. — Подумала, что на праздники можно дать себе немного свободы. И я уже поставила «Один дома».

Внимание к деталям невероятное. Как у человека, который действительно меня знает. И заботится.

Она даже не подозревает, как вся эта нарочито яркая, шумная атмосфера напоминает мне о рождественских праздниках моего детства в Канаде. Да, немного тоскливо без семьи, но как же хорошо, что на это Рождество у меня есть Мэдди. Надо будет не забыть позвонить домой и узнать, дошли ли подарки. А вот ей я ещё ничего не купил. Но теперь знаю точно: подарок ей должен быть не менее искренним и трогательным, чем то, что она устроила для меня.

— Надо бы почаще жениться, — шучу я, пряча зарождающуюся боль в груди за привычным юмором.

Мэдди высовывает язык:

— Ни одна другая жена не справилась бы с таким шедевром.

— Нет, — мягко соглашаюсь я. — Другая и не смогла бы.

Мэдди встречается со мной взглядом в долгом, наполненном жаром молчании, а потом вдруг бросает в меня комок зелёной ткани.

— На, переодевайся.

Я прыскаю со смеху, разворачивая свитер с надписью «Зажигай!» на груди. Под ней красуется гигантская ёлка с настоящими мигающими лампочками.

Мэдди ухмыляется лукаво:

— В честь нашей очень даже яркой свадьбы.

— Ты невозможна.

Но на самом деле она самая возможная. Самая правильная. Во всём.

Я натягиваю свитер через голову, и мы устраиваемся на диване под огромным пледом с бульдогами в шапочках и шарфиках (честно, где она всё это находит?). Включаем фильм и начинаем пробовать печенье — одно вкуснее другого. Запиваем мятным горячим шоколадом, чокаемся им, будто шампанским, только лучше.

Пока фильм набирает ход, её ноги оказываются у меня на коленях. Я кладусь на них ладони, и вскоре мои большие пальцы начинают нежно массировать своды её стоп. Она блаженно стонет от удовольствия.

Не помню, когда в последний раз чувствовал себя так спокойно. Так легко. Мозг наконец-то отключился от бесконечного бега по списку целей и достижений — всё, как правило, связано с хоккеем.

А вот Мэдди, напротив, становится всё напряжённее. Я чувствую это боковым зрением, ощущаю это в воздухе. Её кулаки сжаты, суставы побелели, ноги стали как деревянные.

Я тянусь за пультом. Нажимаю на паузу.

Она смотрит на меня, на лице явно читается вопрос.

— Я просто хотел проверить. Ты как, готова к завтрашнему дню? Можешь поговорить со мной, если тебе надо выговорится.

И это не пустые слова. Мэдди первый человек вне моей команды в Атланте, к которому я по-настоящему прикипел. И я хочу, чтобы она знала, что я рядом. Особенно сейчас, в праздники.

Она моргает несколько раз, покручивая кольцо на пальце — то самое, что я ей дал, и которое так ей идёт.

— Мне… страшно, — признаётся она. — Страшно снова увидеть Адама. Страшно за свою реакцию, страшно, что подумает семья. Я ведь столько лет ездила в эту хижину с ними на Рождество как «почти часть» семьи Пламли. В прошлом декабре я была уверена — всё. Он сделает предложение. А в это Рождество я уже вернусь туда как официальная невеста. Будем обсуждать свадьбу, платье, медовый месяц…

Она шмыгает носом и вытирает его рукавом.

— Понимаешь, я не жалею, что всё развалилось. Адам показал, кто он есть, и я, по сути, избежала катастрофы. Но всё равно столько лет, столько воспоминаний, и за несколько месяцев на моё место пришла другая. Всё, как будто, стёрто.

Её кулак сжимается ещё сильнее. Я протягиваю руку и накрываю её ладонь своей, аккуратно разжимая пальцы.

— Я злюсь, что на месте, где, как я думала, должна быть я, теперь Элизабет. И злюсь, что… — она бросает на меня взгляд и снова опускает глаза. — Что я вышла «временно замуж» назло. И, наверное, мне ещё и страшно, что они всё это раскусят, и я окончательно стану посмешищем.

Я прикусываю щёку изнутри. Честно, не знаю, как облегчить ей всю эту боль. Она была с Адамом много лет, и ничто этого не изменит. Это ранит. И я это понимаю. И принижать её чувства не собираюсь.

Но я могу помочь ей почувствовать себя чуть менее разбитой. Могу быть рядом так, как, судя по всему, Адам не был. И не буду скрывать, этот тип последний мерзавец.

Я касаюсь её подбородка большим пальцем и поднимаю её лицо, чтобы она посмотрела на меня.

— Во-первых, ты никогда не была и не будешь посмешищем. Во-вторых, у тебя есть полное право чувствовать всё это. И в-третьих, я бы отдал многое, чтобы убрать ту боль, которую Адам тебе причинил. Прости, что не могу. Но я обещаю, что когда мы завтра приедем в ту хижину, у тебя будет союзник. Напарник. Я с тобой, хорошо?

— Хорошо, — выдыхает она. — Ты готов сыграть роль мужа, Слейтер?

— Всегда готов, жёнушка, — усмехаюсь я. Она легонько шлёпает меня по руке.

— Но серьёзно, да, я готов. Ты меня поддерживала, теперь моя очередь. Я сделаю всё, чтобы ты прошла через эти праздники без потерь, — я провожу подушечкой пальца по её щеке. — Можешь положиться на меня, Мэдди. Я помогу тебе нести этот груз.

Её ладонь закрывает мою, всё ещё лежащую у неё на лице, и сжимает крепко.

— Спасибо, Себ.

— На то я и муж. Помнишь?

— Как я могу забыть?

Сказано это вроде бы с шуткой, с лёгкостью. Но в её глазах всё ещё тревога, а зубы терзают нижнюю губу. Я вдруг очень остро хочу, чтобы она вообще ни о чём не беспокоилась.

— Просто сделай вид, будто ты меня любишь, — просит она.

Я одариваю её самой обаятельной, игривой улыбкой. Надеюсь, она вызовет у неё хоть небольшую.