— Вроде мелочевка, но задевает за живое, — поддерживаю я разговор.

— А, кстати, о живности, — припоминает Бугров. — У одной дамочки он увел собаку. Ну эти, на зубочистку похожие. А потом ей же вернул за вознаграждение. Не попался только потому, что муж этой самой дамочки был в командировке.

— И часто он так делал? Возвращал нужную или памятную вещь за вознаграждение.

— Нет, осторожничает. Вернул только собаку.

— И вот у такого прощелыги папа брал в долг? — выражаю я море сомнения. — Сам-то себе веришь?

— Я рассказываю, что услышал от других. В общем, этот парень успел доставить кучу неприятностей серьезным людям. Стырит херню, которую потом загонит за херню, а проблем — выше крыши. Единственное, в чем все сходятся — это в описании его внешности. Длинный и тощий.

— А лицо?

— Прыщавое, вытянутое, щеки впалые, глаза навыкате. И это — собирательный образ.

— Не густо, — морщусь я.

— Но и не пусто. И вполне подходит под описание того, кто разгромил квартиру Бориса и ограбил тебя.

— Подходит, — соглашаюсь я, — в том числе, психологический портрет. Убегал, но в сумку заглянуть не поленился. Причем, все с такой скоростью, я свою партию боли достонать не успела.

— Уговорила. Сначала я спущу его с лестницы.

Бугров несколько раз оттягивает ворот футболки, пытаясь охладиться, потом сдается и снимает рубашку.

— А ты всем моим обидчикам воздашь по заслугам? — кашлянув, невинно интересуюсь я.

— Если тебе интересно, готов ли я сам себя отстрапонить, то мой ответ — нет. Даже ради тебя. Даже если это будет вопросом жизни и смерти. Чьей угодно.

— У всего есть цена, Бугров, — деловито пропеваю я, насаживая на вилку котлету. — Всегда.

Он сначала ухмыляется, так ему нравится моя отсылка к его же словам, но постепенно его лицо становится вдумчивым и серьезным.

— В общем, — вновь начинает он говорить, — описание было достаточно общее, но мне все равно удалось найти пару человек, которые с ним пересекались. Один — перекуп, которого он подставил с часами, второй — собутыльник, которому он должен бабок.

— О ком ты подумал? — невпопад спрашиваю я.

— В какой момент? — снова делает он вид, будто не понимает.

— В тот, когда я сказала о цене. О ком?

— Неважно, — отмахивается он.

— Я пытаюсь очеловечить твой демонический облик в своих глазах, — настаиваю я. — Помоги мне, Бугров. Кто этот человек, ради которого ты готов заплатить любую цену? Это женщина?

— Да.

— И кто она?

— Она еще не родилась, — ухмыляется он. — И возможно, никогда не родится. Так что, как я и сказал, неважно.

Спросила на свою голову. Вот и зачем он так ответил? Точно помнит, что не предохранялся и допускает вероятность? Пытается выглядеть лучше в моих глазах? Или это самое обычное желание любого здорового человека защитить свое потомство? Сиди теперь гадай.

— И который из них сказал тебе о долге? — возвращаюсь я к прежней теме, опустив глаза в тарелку.

— Оба, — коротко сообщает он и продолжает усиленно пережевывать то, что, в общем-то, не требуется. — Перекупу он обещал компенсировать неудобства, собутыльнику — вернуть долг.

— Сдержал слово?

— Нет.

— Я думаю, он разгромил квартиру со злости. Папа все ценное хранил в банковской ячейке.

— А сколько он увел у тебя?

— Почти двести тысяч, — горестно вздыхаю я.

— Не разгуляешься. И уж точно не заляжешь на дно.

— Я не очень понимаю, зачем он пытался поджечь ателье?

— Возможно, сначала Борис послал его. Но после того случая пошел на уступки. Парню этого оказалось мало, он вломился в квартиру, но и там облом.

— Хорошенький такой облом… — ворчу я.

— Смотря для чего, — дипломатично отвечает Бугров. — В общем, ему хотелось большего и начал выбивать силой. И, как сказал Майский, которому, в свою очередь, сказал твой отец, использовал кастет.

— Ты как бабка на лавке, — прыскаю я.

— Кстати, тоже кладезь ценной информации. — Бугров весело подмигивает мне. — Если серьезно, я так и ищу. Через людей. Иногда оказывается достаточно разослать ориентировку по своим администраторам. У меня…

— Я в курсе, — перебиваю я его, не дав похвастать легальным бизнесом. — А что с квартирой? Почему ты вообще задался вопросом ее наличия?

— Парня ищут, и не только я. Часть долга он мог взять крышей над головой. Но я и оказался прав, и ошибся. Твой отец снимал ее больше двух лет.

— Но зачем? — удивляюсь я.

— А ты давно съехала?

— Около года назад, — непонимающе бормочу я. — При чем тут это?

— У него могла быть личная жизнь.

— Женщина⁈ — чуть ли не кричу я.

— И именно такой реакции он и опасался, — отмечает Бугров.

— Да ну, я не верю, — фыркаю я. — Я бы заметила.

— Если бы у него были отношения — да.

— Ты сам себе противоречишь, — хмурюсь я.

— Отношения и секс — это разные вещи, Даш. Особенно, для мужика.

— Секс? — кривлюсь я, как и любой ребенок, думающий о личной интимной жизни родителя, а Бугров прячет улыбку, вновь начав жевать. Получается у него паршиво, надо заметить. Настолько, что начинает бесить. Я пинаю его ногой под столом и истерю: — Хватит лыбиться!

— Разве плохо? — с той же придурковатой улыбкой спрашивает он.

— Секс? После тебя уже не уверена, — язвлю я, сильно кривляясь.

— То, что он не был одинок, — мягко произносит Бугров, проигнорировав очередной подкол.

Его теплый взгляд вкупе с бархатистым негромким голосом и действительно дельная мысль надолго вгоняют меня в ступор. Потом я резко поднимаюсь и командую:

— Поехали!

— Поехали, — соглашается он, собирая вилкой остатки еды по тарелке. Погружает ее в рот и поднимается. — Куда?

— На кладбище, — не моргнув, выдаю я.

— Зачем? — чуть сощурившись, осторожно уточняет Бугров.

— Ну смотри, — важничаю я, — сорок дней еще не прошло, так?

— Допустим, — медленно произносит Бугров, еще сильнее сужая глаза.

— Значит, папина душа еще здесь, — заключаю я. — А значит, он подаст нам какой-нибудь сигнал.

— Я-я-сно, — тянет Бугров, явно не понимая, как ему на это реагировать. Я наблюдаю, как он пытается держать лицо невозмутимым и наслаждаюсь моментом сколько могу, пока не прыскаю и не начинаю сдавленно ржать. — Кукуху на работе забыла? — с улыбкой спрашивает он.

— В отеле, — резко перестав смеяться, сухо говорю я.

Бугров испускает тяжелый вздох и первым выходит в коридор.

— Куда едем-то? — спрашивает он, обуваясь.

— Ты мне скажи, — пожимаю я плечами. — Где та квартира?

— А попадем мы туда как?

— Что-то мне подсказывает, что нам откроют, — бормочу я, заталкивая ноги в теплые кроссовки на меху. — Два года — это срок.

— Он мог водить туда разных женщин, Даш, — отмечает Бугров, накидывая куртку поверх футболки.

— Он — не мог, — стою я на своем, надев короткий черный пуховик и нахлобучив объемную красную шапку крупной вязки.

— Тебе это не понадобится, — хмыкает он, натягивая мне ее на глаза. — Квартира в соседнем подъезде, Красная Шапочка.

— Еще я серых волков не слушалась, — недовольно бурчу я, возвращая шапку на прежнее место. — Вещи свои забери. Повода вернуться сюда у тебя не будет.

— Если не откроют, можно набрать владельцу, — рассуждает Бугров, пока я закрываю дверь.

— Откроют, — убежденно говорю я и едва попадаю ключом в замок из-за дрожи в пальцах.

Не знаю, почему так нервничаю. С одной стороны, немного обидно. В голову пробираются тщедушные мыслишки о предательстве и лицемерии со стороны Бориса. Он так часто повторял, как любит маму, так страдал, когда ее не стало, их совместные фотографии до сих пор развешаны по стенам, и тут вдруг — другая женщина. А вот на обратной стороне медали — изнуряющее одиночество. И это чувство ужасно. Особенно, когда долгое время жил не один. К теплу привыкаешь гораздо быстрее, теперь я знаю. И включенные на тридцать градусов кондиционеры выручают не сильно.