Мои ноги свешиваются с его руки, пока Райан идет через закрытую парковку к невысокому кирпичному зданию без окон на первом этаже. Он останавливается перед металлической дверью без ручки.

— Суперархиэкстраультрамегаграндиозно, — говорит он, обращаясь к двери.

В замешательстве я поднимаю голову и щурюсь, глядя на него.

Он пожимает плечами.

— Ну, я люблю Мэри Поппинс. Можешь меня осуждать.

Дверь бесшумно открывается, и нашему взору предстает освещенная стальная камера шириной около полутора метров и высотой около двух с половиной метров. Когда Райан заходит внутрь, дверь за нами закрывается. С тихим звоном камера начинает опускаться.

— Ты живешь недалеко от центра Земли? — спрашиваю я его профиль.

— Ага, — мгновенно отвечает он. — Вот почему я такой горячий.

Райан ухмыляется. Я закрываю глаза, чтобы не видеть этого, и прижимаюсь головой к его шее.

— Где мы находимся?

— Я же сказал тебе. Дома.

— Нет, где?

— Похоже на Бронкс.

— Так не бывает. Либо – это Бронкс, либо нет.

— Обычно я бы с тобой согласился, но в данном случае есть небольшой простор для маневра, учитывая, что мы говорим не о горизонтальных координатах.

Лифт останавливается, двери открываются, и Райан выходит в кромешную тьму.

— Капли дождя на розах, — произносит он.

Потолочные светильники загораются ровными рядами, освещая холостяцкую берлогу, которая, вероятно, была воплощением мечты каждого мужчины о таком месте с тех пор, как появился этот термин.

Высокие потолки. Кирпичные стены. Полированные бетонные полы. Много стальных балок и стеклянных поверхностей, а также кожаная мебель. На стене висит телевизор размером со школьный автобус, рядом с черно-белой абстрактной картиной, изображающей обнаженных женщин. Ни одной декоративной подушки или яркого цвета в поле зрения.

— Капли дождя на розах?

— И усы у котят, — говорит он, кивая.

Я смотрю на него.

— Яркие медные чайники и теплые шерстяные варежки?

Он сияет.

— Ангел! Ты знаешь о «Звуках музыки»¹⁹!

Я осматриваю его подземное убежище. Оно излучает мужественность и управляется голосовыми командами, взятыми из фильмов с Джули Эндрюс. Я обдумываю свое затруднительное положение.

На ум приходит только одно разумное объяснение.

— Я мертва, не так ли? Просто скажи мне прямо. Вчера в меня стреляли, и теперь я мертва. А это… чистилище?

Райан усмехается.

— Это рай, детка!

— Рай? Я в этом сомневаюсь.

— Это стодесятидюймовый телевизор сверхвысокой четкости! А это, — он разворачивает меня к себе, указывая в сторону большой кухни, сверкающей приборами из нержавеющей стали, — кухня профессионального шеф-повара с грилем, сковородкой, печью для пиццы с двойными стенками и инфракрасным грилем…

— Возможно назвать это чистилищем было слишком великодушно.

Райан поджимает губы и рассматривает меня.

— Я знаю, что тебе нужно, — произносит он. Затем проходит через гостиную, мимо гигантского телевизора и картин в стиле ню, мимо встроенного винного погреба и барной стойки, огибает стену, полностью покрытую живыми суккулентами разных оттенков зеленого, коричневого и серого, и направляется в свою спальню.

Он останавливается перед кроватью размером примерно с железнодорожную платформу. Одеяло и простыни черные, как и подушки. На черной прикроватной тумбочке стоят три красные свечи. По полу раскинулся пушистый черный ковер.

— Так со сколькими вампирессами ты обычно спишь в этой штуке?

— Вампирессами?

— Вампир женского пола.

— Почему бы просто не сказать «вампир»? Или это типа как «поэтесса». Звучит немного сексистски, Ангел.

— Ты избегаешь вопроса о твоей ненормально большой кровати, что я нахожу подозрительным.

— Кровать или избегание?

— И то, и другое. Я также нахожу подозрительным твой выбор черного и красного в качестве палитры для твоего будуара. Особенно когда пытаешься убедить человека, что это рай, который, как мне хотелось бы думать, оформлен в более жизнерадостных тонах.

— Будуар? — повторяет он оскорбленно. — Я крутой парень, милая, а не французский эскорт. Это называется спальней. И это потрясающе.

Игнорируя его очевидный бред, я указываю ногой на другой конец комнаты.

— Что, во имя всего Святого, это такое?

— Ты никогда раньше не видела рояль?

Я вздыхаю с выражением, которое, как я надеюсь, показывает достаточное отвращение.

— Я никогда раньше не видела его в спальне. Это нелепо. Я представляю тебя в бархатном смокинге, исполняющим серенаду для твоего гарема вампирш под аккомпанемент Рахманинова после того, как ты высосал из них кровь.

Райан целует меня в макушку.

— Ты в бреду. Наверное, это из-за того, что я вырабатываю тестостерон класса А.

— Несомненно, — отвечаю я, изо всех сил стараясь не находить его очаровательным, но безуспешно.

— Давай отнесем тебя в постель.

Не дожидаясь ответа, он подходит к черному гиганту и аккуратно укладывает меня на него. Он опускается на колени у моих ног, расшнуровывает ботинки и снимает их, затем стягивает с меня носки и отбрасывает их в сторону, пока я в некотором шоке наблюдаю за происходящим.

Райан поднимает взгляд и замечает, что я наблюдаю за ним.

— Что?

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

Он смотрит на мои ноги, затем снова на мое лицо. И отвечает так, словно разговаривает с кем-то очень пьяным.

— Я снял с тебя ботинки, дорогая.

— Нет. — Я закрываю глаза, вдыхаю, затем делаю небольшое движение указательным пальцем, указывая на нас двоих. — Что ты делаешь?

Когда Райан сжимает мои лодыжки, я открываю глаза. Глядя прямо в них, он говорит: — Я забочусь о тебе. И, прежде чем ты спросишь почему, — говорит он, когда я открываю рот, — отвечу, что именно так я и буду поступать. Буду заботиться о тебе. Теперь ты в приоритете. Ты моя.

Я размышляю над этим нелепым заявлением.

Он что, профессиональный сталкер? У него не все дома? Не может быть, чтобы он так жил всю свою жизнь, принимая одно необдуманное решение за другим, не заботясь об этом больше, чем вы заботитесь о том, какие носки надеть.

— Я не понимаю.

— Я знаю, — тепло говорит Райан, натягивая мне на голову капюшон. — Но ты справишься.

— Как ты можешь вот так просто принимать решения? — раздраженно спрашиваю я, когда он снимает с меня толстовку. Я смотрю на свои босые ноги. Они кажутся поразительно уязвимыми, обнаженными и бледными – визуальная метафора моего сердца. — Мы даже не знаем друг друга, — настаиваю я.

Когда я вижу, что на его щеке появляется ямочка, я бормочу: — Библия не в счет.

Ямочка превращается в пропасть, в которую можно упасть и исчезнуть.

— Это ты так говоришь. Ложись.

Меня мягко толкают на спину. Пребывая в замешательстве, я смотрю в потолок, но не нахожу там ответов, вероятно, потому что потолки обычно не подходят для таких вещей.

Райан расстегивает мои джинсы и стягивает их с меня серьезным, деловым тоном, как будто я упрямый пациент, а он – моя многострадальная медсестра.

— Люди всё усложняют, — говорит он, перекидывая мои джинсы через плечо. Я замечаю, что он не так требователен к моей одежде, как к своей. — Если бы ты просто прислушивалась к своей интуиции, то в девяти случаях из десяти принимала бы правильные решения, не заламывая руки и не рвя на себе волосы. Твоя интуиция подскажет тебе, что нужно делать.

— За исключением того противного десятого раза. — Я зеваю, когда он натягивает одеяло до моего подбородка. Мои веки такие тяжелые. — Тогда тебе крышка.

Райан наклоняется и целует меня в лоб. Затем корчит лицо и вытирает губы.

— Оставайся тут, — приказывает он, как будто у меня есть выбор.

Он уходит. Я закрываю глаза и прислушиваюсь к шуму воды. Затем раздаются его шаги, Райан возвращается с мокрой мочалкой и начинает вытирать мне лицо.

— Это уж слишком, — протестую я, но без особого энтузиазма, потому что теплая влажная ткань восхитительно ощущается на моей покрытой запекшейся грязью коже. — Райан. Я не думаю, что смогу справиться с этим … Что бы это ни было. Мы… Ты доводишь меня до нервного срыва.