Ее грудь прижата к моей груди. Наша кожа блестит от пота. Мы оба тяжело дышим. Наши сердца бьются в унисон, и электричество между нами сгущается в потрескивающий, опасный вихрь, похожий на воронку торнадо перед тем, как он коснется земли и уничтожит всё на своем пути.
Я целую ее, кусая губы. Затем чувствую вкус крови. Отчаянно желая освобождения, она всхлипывает у моих губ. Я знаю, что она больше не может сдерживаться.
— Да, Ангел, — шепчу я. — Сейчас.
Ее спина и шея выгибаются, а пальцы впиваются в мою задницу.
Затем, со стоном и дрожью, сотрясающей всё ее тело, она переходит грань, увлекая меня за собой, пока ее киска ритмично пульсирует вокруг моего члена.
Блядь. Блядь. Блядь.
Я понимаю, что постоянно повторяю это слово, но мои мысли бессвязны. У основания моего позвоночника собирается раскаленный добела шар энергии, который пульсирует, становясь всё горячее и нестабильнее с каждым вздохом. Удовольствие почти невыносимо. Это самая изысканная боль.
Затем Ангелина выкрикивает мое имя, и я теряю самообладание. Кусаю ее за плечо и кончаю так сильно, что в комнате темнеет.
Я падаю на нее сверху, на мгновение замираю, чтобы прийти в себя, затем снимаю брюки, ботинки и пистолет, пристегнутый к лодыжке, и начинаю всё сначала.
***
Ночью за окном непрерывно идет дождь. Поют сверчки. Квакают лягушки. Где-то вдалеке лает собака. Мы молча слушаем симфонию природы, пока пот стекает по нашим телам.
— Ты в порядке? — шепчу я ей в волосы.
Ангелина лежит на мне сверху, используя мое тело как подушку, ее голова уткнулась мне в шею. Она удовлетворенно вздыхает, кивает и прижимается ближе.
Последние десять минут я запускал пальцы в ее волосы, гладил руками ее кожу, запоминая каждый изгиб и плоскость ее тела, которые были в пределах досягаемости. Она такая приятная на ощупь: теплая, мягкая и женственная. Я бы хотел, чтобы она оставалась такой всегда.
— Кто знал, что мистер Хэппи окажется таким потрясающим негодяем? — сонно говорит Ангелина.
Я корчу гримасу.
— Мистер Хэппи? — с отвращением повторяю я.
— Да. Потому что ты такой сияющий, идеальный Золотой мальчик. Всегда улыбаешься, как будто тебе на все наплевать.
Она говорит обо мне так, будто я золотистый ретривер. Не знаю, смеяться мне или обижаться.
— Прости, Ангел, но, во-первых, мистер Хэппи – это то, как некоторые парни называют свой член. А во-вторых, это был не секс по принуждению. Это было…
Прежде чем я успеваю придумать что-нибудь, что могло бы точно описать сексуальную гимнастику, которой мы только что занимались, Ангелина прерывает меня.
— У парней есть названия для членов?
— Конечно. Ты же не думаешь, что мы оставим нашу самую ценную часть тела анонимной, не так ли?
Она поднимает голову и смотрит на меня. Ее глаза полны нежности.
— Должно быть, это американская черта, — говорит она, целуя меня в подбородок. — Вы все насмотрелись фильмов с Арнольдом Шварценеггером.
Я убираю прядь волос с ее щеки.
— От имени Арнольда Шварценеггера заявляю, что я оскорблен. Он ни разу не назвал свой член в фильме.
— Значит ты, очевидно, видел их все.
— Я не понимаю, какая связь между этими двумя вещами.
Ангелина улыбается.
— Это потому, что ты мужчина.
— Подожди. Ты хочешь сказать, что у женщин нет названий для того, о чем нельзя говорить?
Она смеется, сотрясая нас и кровать.
— То, о чем нельзя говорить? Ты что, начитался викторианских романов?
Я поджимаю губы, изображая чопорную библиотекаршу.
— Я также увлекаюсь вышивкой и декупажем, дорогая.
— Конечно, — говорит она. — В перерывах между тренировками по стрельбе и установкой устройств безопасности в гостиничном номере.
— Я думал, мы решили не говорить о работе, Ангел, — бормочу я. Когда она испускает вздох, который звучит почти с сожалением, я добавляю: — Если только ты не готова рассказать мне, чем на самом деле зарабатываешь на жизнь.
— Mon Dieu, — бормочет она. — Не мог бы ты, пожалуйста, перестать быть таким наблюдательным?
Я усмехаюсь.
— Не будь милым и не будь наблюдательным. Тебе нужен бестолковый придурок, верно?
— С ним, как правило, намного легче обращаться, — ворчит она.
— Но он гораздо скучнее.
— И менее опасен.
Это заставляет меня замолчать. Когда я заговариваю, мой голос звучит хрипло.
— Я тебе ни в коем случае не угрожаю.
Ангелина поворачивает лицо к моей шее.
— Глупый мужчина, — шепчет она. — Ты самое опасное существо, с которым я сталкивалась за последние годы. А может, и за всю жизнь.
В груди нарастает давление. По телу разливается тепло. Я закрываю глаза и вдыхаю аромат ее волос, потому что могу, потому что она лежит обнаженная в моих объятиях, возможно, более обнаженная, чем с кем-либо другим.
Я чувствую себя привилегированным. И хочу большего.
— Значит, когда я навещу тебя в Париже…
Она тихо смеется.
— Ты невероятно упрямый.
— Как я уже говорил, когда я приеду к тебе в Париж, первое место, куда я хочу тебя отвести, – это бистро на улице Вертбуа с обветшалым декором XIX века, невероятно высокомерными официантами и неприлично огромными порциями, которые нельзя делить.
— L’Ami Louis, — говорит Ангелина, кивая. — Мне нравится это место. Утка-конфи может заставить тебя плакать10.
Я улыбаюсь, глядя в потолок. По тем же причинам, по которым я не верю, что она журналистка, я не верю, что она живет в Париже, но только тот, кто провел в этом городе много времени, мог бы так точно описать его. И ее парижский акцент, который проскальзывает лишь изредка.
Особенно когда выкрикивает мое имя, кончая.
Когда мой член возбуждается при этой мысли, Ангелина смеется.
— Ты в последнее время ел много устриц?
— Хмм? — Я отвлекся, поглаживая руками ее спину. Ее кожа гладкая, как стекло.
— Неважно. — Она резко меняет тему. — Мне интересно узнать о девушке, которая была с тобой у бассейна. Хуанита.
Я наклоняю голову на подушку, но не вижу выражения ее лица.
— А что насчет нее?
После долгого молчания она отвечает.
— Она напоминает мне кое-кого, кого я когда-то знала.
Я жду, но Ангелина молчит, и я решаю, что ничего не теряю, рассказывая ей историю Хуаниты. И, судя по странному тону в ее голосе, я мог бы получить какую-то ценную информацию.
— Она соседка Табби. Младшая из семи детей, которые до сих пор живут с родителями. Мать постоянно работает, отца нет. Табби как бы взяла ее под свод крыло. Хочешь верь, хочешь нет, но у них много общего.
— Потому что они оба вундеркинды.
Мое внутреннее чутье напрягается.
— Да… Но откуда ты могла это знать? Ты разговаривала с Табби всего около часа и даже не познакомилась с Хуанитой.
— Мне и не нужно было. Гении всегда излучают некую мрачность. Они не вписываются в систему, они знают, что не вписываются, и то, что они являются аутсайдерами по отношению к остальной части человечества, формирует их таким образом, что обычные люди не могут этого понять. Если знать, что искать, то всегда можно это увидеть.
Теперь я очарован.
— Каким образом?
Ангелина колеблется, размышляя.
— В основном это видно по глазам. Даже когда гении прямо перед тобой, кажется, что они далеко. Но еще возникает странное ощущение, что они… — Она пытается подобрать слово. — Другие. Почти как инопланетяне. Это заметно во всем, что они делают. Как только ты привыкаешь к этому, уже невозможно ошибиться. — Она тихо смеется. — Например, когда ты знаешь, что кто-то – убийца.
Теперь моя интуиция сходит с ума.
— Да неужели, — протягиваю я, стараясь говорить непринужденно. — Ты что, многих убийц повидала, Ангел?
Из-за того, что наши груди прижаты друг к другу, я чувствую, как ее сердцебиение удваивается в течение двух секунд.
Бинго.
Одним плавным движением я переворачиваю ее, перекидываю ногу через ее тело и беру ее лицо в ладони.
